Одиночество

Я будто зависаю в безвременье — я уже вроде и не в чужой жизни, но и в свою пока еще не вернулся. Перед глазами клубится странный то ли дым, то ли туман, пронзаемый разноцветными вспышками, похожими на молнии. А сердце и душа рвутся на части и, словно мозаика, складываются снова, только в них сейчас добавлено много новых кусочков — это чувства, ощущения и эмоции, которые прожиты мной в чужой жизни. Теперь это и мой груз, моя память, моя боль. Постепенно восприятие начинает меняться, и я почти в полной мере осознаю, что только что произошло. Я уже могу посмотреть на все со стороны… Со своей стороны. Я уже полон собственными эмоциями, не Снейпа, и меня захлестывают горечь и страх, восхищение и сочувствие, боль и… Ужас. Ужас, когда я понимаю, что с нашими жизнями сделал Дамблдор. Туман рассеивается, и я вижу глаза Снейпа, в которых всего на миг отражается мой ужас, а затем его губы начинают презрительно кривиться. А я задыхаюсь от боли, от чувства, что меня предали. Дамблдор… Как он мог? Вся моя жизнь была им распланирована по пунктам, он уверенной рукой вел меня от одной встречи с очередным воплощением Волдеморта к другой. Квиррелл, дневник, Отдел тайн. Всеобщее благо не предусматривало счастья для меня.

— Все обман… Вся его забота — обман… — мои губы словно деревянные, еле шевелятся.

— Что, Поттер, довольны собой? Пошарили в голове убийцы вашего драгоценного Дамблдора? — слова Снейпа с трудом доходят до моего сознания, и я, как могу, превозмогая боль и шок, отвечаю ему:

— Он… Как он мог? Он специально… Там, на башне, он специально меня обездвижил, чтобы я увидел… Как? Зачем? Со мной… С вами… — захлебываюсь словами, эмоциями, слезами.

Я не выдерживаю тяжести открывшегося мне. Моя жизнь, его жизнь и, я уверен, еще десятки таких же, как мы… Все мы жили, исполняя волю Дамблдора и по его слову. Это, как удар под дых, сбивает меня с ног, и я валюсь на колени, продолжая тихо скулить от боли, рвущей на части мое одинокое сердце. Ничей… Никому… Незачем… Нет, мне сейчас не до пересмотра своего отношения к Снейпу, мне бы с самим собой разобраться. Пустота в моей душе, несмотря на прожитую еще одну жизнь, не становится меньше. Она, как губка, впитала в себя эмоции, пережитые мной за одно вечное мгновение. Мне даже на миг кажется, что я слышу холод, поселившийся в ней. Моему одиночеству теперь будет свежо — эта мысль, отдающая безумием, как ни странно, возвращает мне способность соображать.

— Прекратите убиваться, Поттер, — Снейп хватает меня за плечи и ставит на ноги. Я попутно отмечаю, что у него сильные руки, но вернувшаяся способность анализировать обстановку заставляет меня на миг задуматься над тем, что он со мной сделает за то, что я прожил его жизнь, за то, что я знаю теперь его тайны, за то, что я видел его поражения? — У вас есть чем заняться, кроме этого, — слова Снейпа все еще с трудом пробиваются в мой разум, захваченный своими мыслями. Потянув слегка за цепочку медальона Слизерина, висящего у меня на шее, он уточняет: — Уничтожьте его.

Я стараюсь сдержать последние редкие всхлипы. Мне больше не хочется оплакивать ни свою одинокую жизнь, ни изломанную — Снейпа, ни смерть Дамблдора, до которого мне теперь не добраться, чтобы посмотреть ему в глаза и спросить — за что? Я сосредотачиваюсь на словах Снейпа. Крестраж. Я, не особо отдавая себе отчета в собственных действиях, вытягиваю медальон Слизерина, и он теперь висит поверх моей куртки. Снейп предлагает мне уничтожить крестраж. Интересуется, умею ли я обращаться с мечом. Странный, он же должен знать…

— Конечно. Я же василиска убил им, — напоминаю я Снейпу о том, как на втором курсе проткнул мечом Гриффиндора монстра из Тайной комнаты, напоив этот древний артефакт его ядовитой кровью.

Видимо, мой ответ не очень обнадеживает Снейпа, и он предлагает мне другой способ — плеснуть на медальон ядом василиска. Он поясняет мне, что после такого «купания» артефакт можно будет уничтожить любым разрушающим заклинанием. Я уже успокоился настолько, что начинаю неплохо соображать и даже предполагаю, что, видимо, защита сосуда для крестража разрушается под действием яда василиска, потому что прерываются ее связи с частицей души, заключенной в нем. Однако я не рискую проверять правильность своих выводов, спрашивая у Снейпа. Ведь он же должен знать? А должен ли? Разве он уничтожал крестражи? Откуда ему знать? Я, конечно, совсем недавно прожил его жизнь, но не могу вспомнить всего. Лишь некоторые картины впечатались в мою память яркими образами, они все еще стоят у меня перед глазами. И тут догадка, подобно пламени, опаляет мой мозг:

— Вы это делали? Дамбл… — имя застревает у меня в горле, и я поправляю себя: — Директор и вам рассказал про… — невольно прикасаюсь к медальону на своей шее. Вижу, как темнеет взгляд Снейпа. Не спрашивайте меня, я не смогу объяснить, почему мне так кажется, и как это у него получается. Но чернота его глаз становится еще гуще, непрогляднее, словно смотришь в котел с кипящей смолой.