Однажды в Лютном

Нокс дышал тяжело и очень поверхностно — казалось, что вдыхать ему трудно, словно ему на грудь давило что-то очень тяжёлое. Тело его так и оставалось холодным — всё, кроме тронутого заклятьем места на левом боку, которое буквально горело, и, казалось, что от всех притираний становилось ещё горячей. Эйвери знал, что так и должно быть, это правильно — и если всё выйдет, как надо, там вообще будет ожог, довольно глубокий, но всё же самый обычный, который у него тоже было, чем залечить. Но сперва следовало справиться с долоховским проклятьем — и Маркус почти благословлял своего командира, использовавшего, судя по всему, самую простую его модификацию. И правда, что было тратить силы на какого-то полубродягу из Лютного?

Наконец он почувствовал, что кожа под его ладонями постепенно теплеет, да и задышал Нокс свободнее, а потом даже и зашевелился немного. Счастливо улыбнувшись, Эйвери прошептал:

— Я сейчас, — и продолжил, начиная успокаиваться и верить, что у него всё-таки всё получится. Только сейчас он почувствовал, насколько устали его руки и как неприятно саднят ранки от заусенцев, в которые попала мазь — но всё это было совсем не важно. Нужно было просто закончить — а потом дождаться, покуда пострадавший придёт в себя, и извиниться. Ну и, конечно, просто показаться ему — негоже было просто взять и исчезнуть, ничего не сказав. Во-первых, всё равно тот узнает, что у него кто-то был, и наверняка опознает Маркуса по описанию, а во-вторых, так просто не делается: нельзя просто так явиться в чей-нибудь дом и тихо его покинуть, не поставив владельца в известность. В конце концов, он не вор…

Напоив Нокса последним зельем и наложив на него согревающие чары, Эйвери тщательно вычистил руки, собрал опустевшие флаконы, убрал пергамент — и, вернув столику его первоначальный вид, наконец смог немного расслабиться и оглядеться. Комната была небольшой, со скошенной к окну крышей, и на удивление аскетичной: кроме кровати здесь были лишь потухшая сейчас небольшая железная печка, маленький стол у окна и два шкафа по обе стороны от двери, а в стене напротив той, у которой стояла кровать, виднелись ещё две плотно закрытые двери. Почему-то его поразил чисто вымытый пол — и вообще здесь была неожиданная для подобного жилья чистота, и даже закрывавшие окно тёмно-синие занавески казались недавно выстиранными.

Эйвери перевёл взгляд на Нокса и его украшенное татуировками тело. В тот момент, когда Маркус это увидел, ему было ни до чего — но сейчас он с любопытством наклонился над ним, рассматривая с удивительной точностью наколотую на левой стороне груди саламандру с маленькой короной на голове, словно бы рождающуюся из идущих по всему телу длинных языков пламени, в которых мелькали латинские согласные, складывавшиеся в «Frtn n hmn pls qm cnslm vlt». Справа же на груди был выколот хорошо ему знакомый алхимический символ серы — и Маркус, глядя на треугольник, венчающий небольшой крест, невольно заулыбался. Сера в алхимии символизировала активное мужское начало и силу — на его взгляд, этого у Нокса было в избытке, и подхлёстывать их подобной наколкой ему было совсем не нужно, хотя не признать, что это весьма в его духе, Эйвери, пожалуй, не мог. Но рисунок саламандры, и особенно пламени заинтересовал его куда больше — и он увлечённо склонился почти к самой коже, разглядывая их, словно картинки в книге, и порой даже касаясь самых мелких деталей пальцем. Прежде он не видел подобного — он вообще не видел до сих пор близко ни одной татуировки (не считая, конечно же, Тёмной метки, но она, строго говоря, татуировкой даже и не являлась), и с любопытством отмечал сейчас и некоторую неровность кожи, слегка приподнятой там, где под ней была краска, и разнообразие и тонкость деталей, и изящество букв. Даже когти на лапках у саламандры были отлично видны, а в её приоткрытой пасти можно было различить крохотные острые зубы. Их-то Эйвери и разглядывал, заворожённо водя по ним подушечкой указательного пальца, когда услышал недоумённое:

— Не понял.

Вздрогнув и мгновенно смешавшись, Маркус дёрнулся, кажется, даже подпрыгнув на месте от неожиданности, и, чувствуя, что краснеет, торопливо проговорил:

— Это я. Добрый вечер.

— Да я узнал, — Нокс глядел на него удивлённо и немного насмешливо. — Но понятней от этого не стало. Откуда ты взялся?

— Я… Нужно было убрать заклятье, — виновато проговорил Эйвери. Ему вновь стало стыдно — стыдно и вообще очень скверно, стоило только вспомнить недавнюю сцену и державшего Нокса за шкирку, словно какую-то не слишком приятную зверушку, Долохова. — Ты… ты бы умер просто, — он нервно сжал руки — растревоженные заусенцы заныли, и он вспомнил, что забыл заживить их. — Не сразу. Может, через неделю… но ты ведь не пошёл бы в Мунго.

— Не-а, — согласно кивнул Нокс, ёжась и вытаскивая из-под подушки волшебную палочку. Затем сел, одним её взмахом распахнул шкаф, приманил оттуда толстый чёрный свитер и, натянув его, сказал: — С поганой компанией ты связался. Кому-кому, а тебе там точно не место.