Однажды в Лютном

— Белл, не сейчас. Обсудим это позднее. Мы не для этого собрались, — он успокаивающе взял за руку нервно потянувшегося к нему Рабастана и крепко и уверенно сжал её. — Позволь, я скажу, — обратился он к Люциусу, и тот, кивнув, с размаха опустился на подлокотник дивана рядом с Нарциссой, которая тоже сразу же взяла его за руку. Родольфус же, напротив, поднялся и заговорил, обводя их всех пристальным взглядом: — Мы с Люциусом и мистером Ноттом всю ночь думали, как нам всем теперь быть — и, я полагаю, нашли решение. Они боятся Тёмного Лорда — даже мёртвого, — проговорил он без улыбки, — а значит, действительно считают его великим волшебником.

— И они правы! — вмешалась Беллатрикс, но Родольфус, едва заметно поморщившись, сделал останавливающий жест, и она неохотно умолкла.

— Нам нужно сказать, что мы все находились под его Империо, — продолжил старший Лестрейндж.

— Все… сколько нас? Девять? — недоверчиво переспросил Рабастан, быстро пересчитав всех присутствующих.

— Десять, — поправил его Малфой. — Нарцисса тоже. Так будет надёжнее, — добавил он быстро.

— У неё нет метки, — презрительно бросила Беллатрикс, но Родольфус поддержал Люциуса:

— Он прав, Белл. Так действительно будет надёжнее.

— Они не поверят! — слегка истерично воскликнул Рабастан. — Десять человек, активных, всегда на виду…

— Одиннадцать, — почти что прошептал Эйвери — но как бы тихо он ни произнёс это, Родольфус его услышал.

— Почему одиннадцать? — спросил он.

— Снейп же, — упрямо сжав губы, напомнил Эйвери.

— Снейп, — с видимой досадой повторил Родольфус. — Мерлин, а я забыл… может, его не тронут? Он же в Хогвартсе — сочтут, что… но, — он оборвал сам себя, — ты прав. Одиннадцать. Ты знаешь, что с ним сейчас? — спросил он, и Эйвери, опуская глаза, помотал головой:

— Нет.

Он и вправду не знал. С того самого дня, когда он узнал о случившемся в канун Хэллоуина в доме Поттеров, Эйвери так и не сумел отыскать своего друга, лишь написав ему пару раз и мучаясь за свою трусость отчаянным чувством вины. Он сам никогда не любил никого так сильно, как Северус — погибшую Лили Поттер, и мог только пытаться представить, насколько тому должно быть сейчас больно и тяжело. Он бы хотел его поддержать, но понятия не имел не то что как сделать это, но даже как добраться до Снейпа: вход в Хогвартс, где жил его друг во время учебного года, для него был закрыт, а на письма Северус не отвечал. Был бы здесь Ойген, он бы непременно придумал что-нибудь, но того уже успели не только арестовать, но даже и осудить — едва ли не за один день… хотя нет. Не за один.

За два.

Даже думать об этом Эйвери было больно. Представлять своего всегда такого солнечного и тёплого друга в том царстве холода и отчаяния, которым был Азкабан, было невыносимо — даже почему-то страшнее, чем думать о том, что очень скоро и он сам там окажется, может быть, даже в соседней камере. И Маркус старался гнать от себя образ умирающего там Ойгена и ел себя поедом за подобное малодушие, и на сей раз даже его любимые книги не помогали ему забыться и успокоиться.

Может быть, потому, что теперь он остался совсем один.

Исчезновение отца стало для него благом — так же, как и случившаяся незадолго до этого смерть матери, которую он толком никогда и не знал и от которой не видел ничего, кроме холода. Общение с ней сводилось у него, по большей части, к утреннему приветствию и выслушиванию коротких, всегда окрашенным нетерпеливым презрением замечаний, а в последние годы зачастую не бывало и этого: миссис Эйвери в моменты возвращения Маркуса на каникулы почти что всегда оказывалась в отъезде. Так что в детстве Маркус привык к одиночеству и очень его любил — потому что когда он был один в своей комнате, он чувствовал себя в безопасности. Однако в школе у него появились друзья, хотя он и сам не понимал, как это случилось, потому что дружить он не умел и первое время страшно стеснялся общаться с однокурсниками. Но Мальсибер, который и был инициатором их общения, казалось, просто не обращал внимания на это смущение, как никогда просто не замечал того, что мешало ему получать желаемое, и своей настойчивостью, всегда отличным настроением и категорическим то ли неумением, то ли нежеланием обижаться в конце концов завоевал сначала доверие, а затем и сердце Маркуса Эйвери. Так же, как, впрочем, и Снейпа — впрочем, сейчас уже Маркус совсем не был в этом уверен. С Северусом никогда ни в чём нельзя было быть уверенным…

Так что всё, что мог сделать Эйвери для своего единственного оставшегося у него друга — напомнить о нём тем, кто сейчас изобретал способ остаться им всем на свободе.

— Ты думаешь, они поверят, что десять… одиннадцать человек ходило под Империо Лорда? Разом? — вновь спросил Рабастан.

Беллатрикс его перебила:

— Лорд мог держать под Империо сотни!

— И что ж тогда не держал? — не сдержался Малфой. — Почему он тогда не взял под Империо Крауча и министра, да и…

Беллатрикс вскочила, сжав кулаки, и Родольфус вдруг сказал громко и повелительно: