Однажды в Лютном

Они медленно шли по болоту — жижа чавкала под ногами, которые уходили в почву то на дюйм, то на два. Тонкие ботинки Эйвери промокли почти мгновенно, и он ощущал её всей ступнёй, особенно между пальцами, и каждый раз морщился от этого чувства. Он шёл и думал о том, зачем же Лестрейнджи так сделали. Зачем они пошли к этим Лонгботтомам? Белла твердила, конечно, что они должны что-то знать, но ведь Руди был совершенно уверен, что ни они и никакие другие ауроры ничего о Лорде не знают — зачем же они пошли? А потом Белла свела своим Круциатусом их с ума, этих ауроров, и теперь всех Лестрейнджей поймали, и Крауч ни за что не выпустит никого из них из своих рук, тем более что вместе с ними попался и его сын. О, Маркус отлично понимал Крауча-старшего, порой очень напоминающего ему его же собственного отца, и точно знал, что сына он накажет со всей доступной ему жестокостью. Зачем же они это сделали?!

— Да стой ты! — голос Нокса вернул Эйвери к реальности. Сморгнув, он увидел, что они стоят у крохотного каменного домика, дверь которого Нокс сейчас держал приоткрытой. — Заходи, — велел он.

Внутри домик ожидаемо оказался куда больше, чем снаружи, и почти весь был заставлен какими-то ящиками и коробками, но Эйвери, растерявший, кажется, в последние дни большую часть своей непосредственности и наивности, не стал задавать никаких вопросов. Сев на предложенный стул, он очень устало и грустно поглядел на Нокса и тихо сказал:

— Я просто не знал, куда пойти, а дома сидеть не мог. Один мой друг уже в Азкабане, второй, — он вздохнул, — просто очень несчастен и тоже, может быть, туда сядет… а теперь вот и третий, кто мог бы выслушать и понять… — Эйвери снова вздохнул и умолк.

— А я тебе говорил, что ты не с теми связался, — почему-то зло сказал Нокс, возясь где-то в углу. — Будешь? — спросил он, подходя к Эйвери с бутылкой мутноватой жидкости и стаканом в руках — и когда тот грустно кивнул, наполнил его почти доверху.

Глава 8

В этот раз в Азкабан Эйвери не попал: идея, высказанная Родольфусом Лестрейнджем, которой ни он сам, ни его брат, ни жена уже не сумели воспользоваться, сработала, и наложенное им товарищей Империо спасло тех от сурового приговора. Пришлось, правда, покаяться — но, как с грустной иронией думал Эйвери, чему-чему, а уж этому-то отец его научил. Так что он каялся — как и они все… почти все: так, ни Нарциссу, ни Нотта, ни МакНейра не обвиняли вообще ни в чём, и последний по-прежнему продолжал работать в Министерстве. Снейпа же, вроде бы, обвинили, однако за него вступился сам Дамблдор, и дело даже не дошло до суда, ограничившись закрытым слушаньем — так же как, впрочем, и у них четверых.

Сидя перед Визенгамотом, Эйвери чувствовал себя так, словно находился перед отцом — и сходство это лишь усилилось, когда ему начали задавать вопросы, на которые он отвечал, запинаясь и путаясь. И его растерянный и несчастный вид в кои-то веки сыграл ему на руку: даже Крауч, похоже, поверил в его невиновность и ближе к концу слушания даже спросил, не нужно ли ему принести воды. Эйвери согласился, но пить не смог и лишь пролил её на себя, но не потому, что ему было страшно — за себя он почему-то совсем не боялся. Ему было мучительно стыдно — и перед теми, кому он так нагло и откровенно врал, и перед теми, кто не стал делать этого и теперь сидел в Азкабане. Перед Лестрейнджами, особенно перед старшим из них, тем, кто был одним из авторов этой спасающей их всех мысли и чьё Империо на них обнаружили. Перед его братом, который, единственный из них, по мнению Эйвери, умел своими руками творить настоящее волшебство — а теперь больше уже никогда не сделает ничего. Даже перед Долоховым, которого он всегда так боялся, и кого — единственного из них — взяли в бою, загнав, словно дичь, и который никого уже больше никогда не напугает… и ничему не научит.

И перед Ойгеном.

Эйвери не мог не представлять, как совсем недавно, буквально недели две назад, тот сидел в этом же зале, возможно, на том же кресле — но его руки и ноги были к нему прикованы, а приговор — определён, по сути, заранее. В отличие от тех, кто сидел сейчас рядом с ним, Маркус понимал, почему Мальсибер признался. Он бы тоже сознался на его месте — просто от неожиданности, растерянности и страха. И как же одиноко и жутко должно было быть ему здесь — одному перед Визенгамотом, зрителями, прессой… Его судили открыто — и очень, просто чудовищно быстро.