Однажды в Лютном

— Северус! — упрямо повторил Эйвери. — Я хочу, чтобы у тебя тоже была возможность…

— Силенцио, — прошипел Снейп — и пока сбитый с толку от неожиданности Эйвери молча разевал рот, аппарировал, практически силой вынудив Маркуса сохранить свою тайну.

Глава 9

Однако же, когда время пришло, и у Эйвери даже была возможность воспользоваться тем самым убежищем, он, подумав, от неё отказался: у него уже не осталось к тому моменту ничего, кроме практически эфемерного чувства самоуважения, и менять его на свободу Маркус не захотел.

Оказавшись в Азкабане, Эйвери часто вспоминал данную Ноксом характеристику этого места. «Сыро, темно и холодно». В этих словах была сформулирована сама суть старинной тюрьмы — во всяком случае, теперь, когда в ней отсутствовали дементоры. Поначалу Эйвери радовался их отсутствию, но со временем стал понимать, что это вовсе не благо, а изощрённая пытка, медленная и затрагивающая лишь тех, кто оказался здесь очень надолго — или же, как он сам, навсегда. Магия, запертая в его теле в отсутствии возможности колдовать, постепенно подтачивала свою темницу, отзываясь ноющей болью в пальцах, которая стала только началом очень долгого процесса разрушения своей оболочки. Как ни странно, Эйвери после некоторых раздумий даже нашёл в происходящем нечто хорошее: по крайней мере, теперь у него было хоть какое-нибудь занятие, которому он, совершенно измучившийся от скуки за проведённые в одиночной камере годы, предавался почти с удовольствием. Писать ему было нечем и не на чем, и он просто говорил сам с собой, проговаривая все симптомы — с самого первого, того самого покалывания в пальцах ведущей руки, и заканчивая самыми новыми. Его постепенно словно бы высыхающее тело стало со временем напоминать Маркусу мумию — и он печально шутил сам с собою о том, что когда он умрёт, комендант сможет выгодно продать его, просто правильно обмотав состаренными бинтами.

Разговаривал он, впрочем, не только с собой, постепенно приобретя привычку представлять себе собеседников. Со временем он упорядочил эти беседы, определив каждому из них его время: так, утром, за завтраком, глотая горьковатый и в то же время на удивление безвкусный травяной чай, он беседовал или с Люциусом Малфоем, или со Снейпом, обедал он, как правило, с Ноксом, а ужинали они с Мальсибером. Темы бесед он выбирал под стать собеседнику, вспоминая с каждым из них разные книги и зачастую пересказывая их целыми страницами и представляя себе их комментарии. Этот странный и, наверное, несколько безумный на взгляд со стороны ритуал очень помог ему сохранить себя до последнего — до того времени, когда у него уже почти не было сил подниматься со своей койки и когда на долгие разговоры сил у него уже попросту не осталось. Теперь он большую часть времени просто лежал, впадая в странное состояние, чем-то напоминающее ему зимнюю спячку медведей или же барсуков. Зато боли, мучившие его годами, ушли, и тело теперь просто было чужим и бесчувственным, слушаясь Маркуса с каждым днём всё хуже и хуже и даря ему этим надежду на скорую встречу со смертью.

Однако вместо неё в его камере однажды возник Гарри Поттер, подаривший было ему другую надежду, но потребовавший за неё непомерную цену — и Эйвери, отказываясь платить, ощущал не возмущение, а искреннюю и горячую благодарность за то, что судьба так неожиданно, на пороге могилы, позволила ему вдруг почувствовать себя человеком.

И умирать теперь было не просто не страшно, а радостно — да только вот не пришлось. Потому что Поттер почему-то вдруг отменил свою цену и подарил ему свободу просто так, ни за что.

А потом был суд, и последняя — действительно последняя — встреча с отцом на выходе из министерства, и рукоять кинжала с литерой «М» в его правой глазнице, и первый ужин в Малфой-мэноре за покрытым белоснежной скатертью столом, с фамильным столовым фарфором и серебром и с восхитительно вкусной едой — и десерт… Восхитительный яблочный мусс с едва заметной щепоткой корицы, нежный, воздушный и ароматный словно свежее, только что сорванное яблоко. И объятья друзей, и возвращение тех из них, кого он все двадцать лет считал мёртвыми… И застеленная чистым и мягким бельём кровать, и делящий с ним одиночество этой первой свободной ночи Мальсибер, крепко уснувший на поставленной совсем рядом кушетке, и звуки и запахи ночного леса и сада, и уханье сов, и колышущий лёгкие шёлковые шторы ветер…

И лето, и океан, и незнакомый прекрасный дом — но сперва его собственный, похожий на сказочный замок, куда он впервые в жизни вошёл без опаски вместе со своими друзьями.