Однажды в Лютном

В Лютный переулок Эйвери выбрался только осенью, ближе к её середине, в ясный и холодный день, когда небо было синим уже по-зимнему, а в воздухе к обычным запахам старого мусора, пролитого спиртного и застарелой мочи примешивался запах прелой листвы. Он медленно шёл по переулку, разглядывая дома и вывески и почти с грустью отмечая, что не испытывает того страха и трепета, что в прежнее время были его неизменными спутниками в этих краях. Свернув в знакомую подворотню, он пересёк традиционно грязный внутренний двор и, войдя в одну из дверей, поднялся по хлипкой на вид, но крепкой в действительности лестнице на третий этаж и, пройдя по коридору, постучал в пятую дверь направо.

За ней раздались шаги, и женский голос, показавшийся Эйвери очень знакомым, сурово спросил:

— Кто там?

— Джентри, — слегка улыбнувшись, ответил он.

За дверью повисла тишина — а затем замок щёлкнул, и она распахнулась, открывая стоящую на пороге с палочкой в руках… Адель. Постаревшую, располневшую и, честно говоря, подурневшую, но выглядящую бодро и слегка потрясённо.

— Здравствуй, — сказал Эйвери, тепло и пронзительно ей улыбаясь.

— Мать моя женщина, — проговорила она, медленно покачав головой — о да, здесь всегда острый язык ценился куда больше хороших манер. — Кого-кого ожидала… ну иди сюда, Джентри, — она распахнула ему объятья и прежде, чем Эйвери успел что-либо сделать, втянула его в комнату и обняла — да так крепко, что он задохнулся.

— Ну дай на тебя посмотреть, — сказала она, отстраняясь и беря его лицо в свои пухлые ладони. — А выглядишь так, будто с курорта вернулся, а не двадцать лет в Азкабане отбыл, — сказала она и пылко его расцеловала.

— Ты тоже чудесно выглядишь, — сказал он, улыбаясь и понимая, что, в общем-то, и не врёт. Ей было под семьдесят — а с такой профессией, как у неё, стареют обычно рано и некрасиво. Она же выглядела свежей и сильной — хотя, конечно, хорошенькой её бы уже никто не назвал. С другой стороны, кто хочет быть хорошеньким в семьдесят? — Я очень рад тебя видеть, — Эйвери, наконец, сам обнял её — и она, растроганно похлопав его по спине, спросила:

— А ты ведь, наверное, не меня искал.

— Не тебя, — кивнул Эйвери. — Но очень рад тебя встретить — тем более, тут. Вы что же, — он улыбнулся, — вместе живёте?

— Жили, — кивнула она.

— Жили? — переспросил он, чувствуя, как болезненно сжалось сердце и уже зная ответ.

— Я вдова уже третий год, — вздохнула она. — Что делать — вот так…

— Вдова? — вновь переспросил Эйвери.

— А ты же не знал ничего, — кивнула она. — Мы поженились же — по-настоящему, — добавила она очень гордо. — Так что я теперь миссис Шайн. Ну, пойдём, — она взяла его да руку. — Я тебя напою чаем — что мы в дверях стоим. Роя всё равно нет сейчас…

— Рой — это кто? — спросил Эйвери.

Шайн. Вот, значит, как звали его странного то ли друга, то ли наставника, то ли просто приятеля. Не Нокс — Шайн. Забавная игра слов… Когда-то он спросил Нокса, настоящее ли это имя, или же прозвище, и тот, почти привычно сообщив Маркусу, что в Лютном подобные вопросы не задают, всё же ответил, что прозвище своё получил за умение виртуозно гасить свет — во всех смыслах. А теперь у него уже не узнать, правда ли это была, и вся — или же её часть.

Хотя теперь это уже и не важно.

— Рой — это наш сын, — с видимой гордостью сказала Адель, усаживая Эйвери к так хорошо ему знакомому столу. — И ты не поверишь, чем он занимается!

— Поверю, — пообещал Эйвери.

— Конечно, поверишь, — засмеялась она таким знакомым ему смехом. — А я вот сама не верю. Он работает, — она сделала паузу, — в Гринготтсе!

Заваривая чай и накрывая на стол, она болтала о сыне, и Эйвери слушал её очень внимательно, время от времени задавая уместные и правильные вопросы, но когда они принялись, наконец, за чай с лимонным печеньем, спросил:

— Как он умер?

— Да глупо, в общем-то, — с досадой махнула она рукой, но он заметил, что её тёмные глаза погрустнели. — Словил во время какой-то облавы Ступефай от аурора… чтоб его дракклы на ужин сожрали! — и упал в воду. И утонул, разумеется, — она вдохнула. — Но знаешь… я порой думаю, что так лучше. Он был же уже не мальчик… и чем рассыпаться на части и мучиться то суставами, то печенью, то желудком — лучше уж так. Почти что в бою, — она улыбнулась на удивление нежно. — Я уверена, что он был бы не против подобного варианта. Жаль только, что вы не увиделись…

— Жаль, — тихо проговорил Эйвери.

Он понимал, что она права — так было действительно лучше. Представить Нокса старым и немощным он просто не мог — и точно знал, что тот не захотел бы так жить. И всё же… Эйвери не знал его точного возраста и лишь предполагал, что тот был старше его где-то на четверть века… возможно, чуть больше. Значит, сейчас ему было бы всего лишь за восемьдесят… разве же для волшебника это возраст? Хотя с тем образом жизни, что вёл Нокс…

— Я хочу попрощаться, — попросил Маркус. — Проводишь меня?

— Провожу, — растроганно пообещала она. — Хочешь, сходим прямо сейчас…

— Хочу, — он кивнул.