История, которую я хочу рассказать произошла в первой половине 90-х. Я работал тогда гастроэнтерологом-эндоскопистом в своем родном поселке? Куда возвратился отработав положенные несколько лет в одном приморском городке (о нем я писал ранее).
Добавить в моё избранное
12 мин, 27 сек 10641
Ну разве еще иногда нужно было взять кровь из вены на анализ, да соскоб на яйца глистов или сделать забор кала ректальной трубкой на бак носительство, но это было так редко, что можно было не принимать во внимание. А остальное время, так дней 300 в году, можно было сидеть с 9 до 17 и абсолютно ничего не делать. Но Маркеловна и тут оставалась верной себе — даже за то короткое время, когда она работала, она успевала обхамить и оскорбить всех своих пациентов.
Прошло еще немного времени, я окончил институт, отработал положенное время по направлению (о тех событиях я писал в предыдущем рассказе) и, вернувшись домой, стал работать гастроэнтерологом-эндоскопистом. Тогда как раз наша больница получила световолоконные эндоскопы и их нужно было осваивать, в общем, работы хватало. А тут как раз наша врач инфекционист уехала на курсы сроком на полгода и меня назначили на ее место. Я конечно старался не пересекаться с Леокадией Маркеловной, хотя это и не получалось. В общем, стоило мне с ней пообщаться, как настроение было испорчено на весь день.
Один раз привозят к нам в отделение мальчика лет 13, всего покрытого какими-то волдырями. К счастью, оказалось, что это пищевая аллергия и после соответствующего лечения все прошло, но, так как отделение у нас было инфекционным, необходимо было взять у него все анализы. И вот анализ кала показывает наличие трихоцефалеза (власоглавы). Ну, мать в шоке (они, оказывается, купили в соседнем селе домик под дачу, а сами были приезжими), я же в свою очередь постарался разъяснить, что это не так страшно и думаю, что за 7-10 дней все пройдет. Но ей тоже необходимо сдать анализ на яйца глистов. Выписываю ей направление и она идет в КИЗ.
Возвращается оттуда через несколько минут вся в слезах и истерике. Мучаюсь с нею полчаса и наконец узнаю что произошло. Оказывается она приходит в кабинет и начинает раздеваться. А у нее, оказывается, был выбрит лобок и надеты стринги. Ну, Маркеловна готовит ректальную трубку и про себя возмущается, мол так только женщины легкого поведения ходят. Пациентка начинает возмущаться, ну тут Маркеловна заводится и выдает в ее адрес такое, что ни одна цензура не пропустит. В общем, женщина в слезах и истерике приходит ко мне. Кое-как ее успокоил, сам беру тот анализ, отправляю ее домой, а сам иду к Маркеловне на разборку.
Прихожу, в какой уже раз пытаюсь поговорить по-человечески, ничего не выходит. Разговор идет типа пациентка, которая была у нее, гулящая девка, а я ее покрываю. Спрашиваю — какие у нее основания так говорить — отвечает — приличная женщина так ходить не будет! И все тут. Я не выдержал, плюнул и ушел к себе.
Через пару дней к отделению подъезжает «бумер» и оттуда выходит мужик — стриженый, в кожаной куртке, эластике, с цепью и перстнями. В общем, типичный браток. Проходит ко мне в кабинет. И сразу же начинает наезжать, что мол жену его обидели и он мол может выставит меня на бабки. К сожалению, он не знает, что я прибыл не из пансиона благородных девиц, а сам из бывших беспризорных, вернее безнадзорных. И я начинаю разговор в его тоне. Он сначала тушуется, а дальше разговор становится уже совсем дружеским. Объясняю братку всю раскладку: как все было и что представляет собой Маркеловна — он оказывается, вполне адекватным мужиком все понимает, говорит, мол — извини, братела, за наезд, сначала фишку не просек, и мы расстаемся друзьями.
Проходит пара месяцев, наступает осень, но на дворе еще тепло. Я заступаю вечером на дежурство, помню, уже стемнело, как вдруг ко мне прибегает санитарка из инфекции (она убирала и в КИЗе) и говорит, что боится туда заходить, там кто-то пыхтит и воет. Мне сначала делается смешно, а потом я решаю пойти с ней посмотреть, что там такое. Приходим, она открывает ключом дверь, я захожу и действительно слышу непонятные звуки — какое-то утробное мычание. Включаю свет и прохожу в другую комнату, и вижу там на полу большой мешок из клеенки (такие мешки мы использовали для переноски белья в прачечную и из прачечной — они были размером 2х1 метр), завязанный куском красной резиновой трубки (куски такой трубки у нас использовались как жгут при заборе крови из вены, так как они периодически рвались, то их отрезали от мотка длиной метров 10, который лежал на нижней полочке стеклянного шкафчика, стоящего возле стола). Мешок ворочается и мычит.
Я подбегаю к нему, развязываю трубку, хватаю его за низ (санитарка мне помогает) и мы вытряхиваем из него… Маркеловну. Связанную, вернее, спеленатую по рукам и ногам резиновой трубкой, которая затянута так туго, что полностью скрылась в складках ее жирного тела. На лице в нее толстая (пальца в три) ватно-марлевая повязка от холерного костюма, затянутая донельзя туго, лицо красное от недостатка воздуха, глаза налиты кровью и выпирают из орбит… одежда у нее в беспорядке — халат задран вверх, панталоны перепачканы мочой и калом, передняя стенка живота вздута и тугая как барабан.
Мы с санитаркой начинаем освобождать ее от пут.
Прошло еще немного времени, я окончил институт, отработал положенное время по направлению (о тех событиях я писал в предыдущем рассказе) и, вернувшись домой, стал работать гастроэнтерологом-эндоскопистом. Тогда как раз наша больница получила световолоконные эндоскопы и их нужно было осваивать, в общем, работы хватало. А тут как раз наша врач инфекционист уехала на курсы сроком на полгода и меня назначили на ее место. Я конечно старался не пересекаться с Леокадией Маркеловной, хотя это и не получалось. В общем, стоило мне с ней пообщаться, как настроение было испорчено на весь день.
Один раз привозят к нам в отделение мальчика лет 13, всего покрытого какими-то волдырями. К счастью, оказалось, что это пищевая аллергия и после соответствующего лечения все прошло, но, так как отделение у нас было инфекционным, необходимо было взять у него все анализы. И вот анализ кала показывает наличие трихоцефалеза (власоглавы). Ну, мать в шоке (они, оказывается, купили в соседнем селе домик под дачу, а сами были приезжими), я же в свою очередь постарался разъяснить, что это не так страшно и думаю, что за 7-10 дней все пройдет. Но ей тоже необходимо сдать анализ на яйца глистов. Выписываю ей направление и она идет в КИЗ.
Возвращается оттуда через несколько минут вся в слезах и истерике. Мучаюсь с нею полчаса и наконец узнаю что произошло. Оказывается она приходит в кабинет и начинает раздеваться. А у нее, оказывается, был выбрит лобок и надеты стринги. Ну, Маркеловна готовит ректальную трубку и про себя возмущается, мол так только женщины легкого поведения ходят. Пациентка начинает возмущаться, ну тут Маркеловна заводится и выдает в ее адрес такое, что ни одна цензура не пропустит. В общем, женщина в слезах и истерике приходит ко мне. Кое-как ее успокоил, сам беру тот анализ, отправляю ее домой, а сам иду к Маркеловне на разборку.
Прихожу, в какой уже раз пытаюсь поговорить по-человечески, ничего не выходит. Разговор идет типа пациентка, которая была у нее, гулящая девка, а я ее покрываю. Спрашиваю — какие у нее основания так говорить — отвечает — приличная женщина так ходить не будет! И все тут. Я не выдержал, плюнул и ушел к себе.
Через пару дней к отделению подъезжает «бумер» и оттуда выходит мужик — стриженый, в кожаной куртке, эластике, с цепью и перстнями. В общем, типичный браток. Проходит ко мне в кабинет. И сразу же начинает наезжать, что мол жену его обидели и он мол может выставит меня на бабки. К сожалению, он не знает, что я прибыл не из пансиона благородных девиц, а сам из бывших беспризорных, вернее безнадзорных. И я начинаю разговор в его тоне. Он сначала тушуется, а дальше разговор становится уже совсем дружеским. Объясняю братку всю раскладку: как все было и что представляет собой Маркеловна — он оказывается, вполне адекватным мужиком все понимает, говорит, мол — извини, братела, за наезд, сначала фишку не просек, и мы расстаемся друзьями.
Проходит пара месяцев, наступает осень, но на дворе еще тепло. Я заступаю вечером на дежурство, помню, уже стемнело, как вдруг ко мне прибегает санитарка из инфекции (она убирала и в КИЗе) и говорит, что боится туда заходить, там кто-то пыхтит и воет. Мне сначала делается смешно, а потом я решаю пойти с ней посмотреть, что там такое. Приходим, она открывает ключом дверь, я захожу и действительно слышу непонятные звуки — какое-то утробное мычание. Включаю свет и прохожу в другую комнату, и вижу там на полу большой мешок из клеенки (такие мешки мы использовали для переноски белья в прачечную и из прачечной — они были размером 2х1 метр), завязанный куском красной резиновой трубки (куски такой трубки у нас использовались как жгут при заборе крови из вены, так как они периодически рвались, то их отрезали от мотка длиной метров 10, который лежал на нижней полочке стеклянного шкафчика, стоящего возле стола). Мешок ворочается и мычит.
Я подбегаю к нему, развязываю трубку, хватаю его за низ (санитарка мне помогает) и мы вытряхиваем из него… Маркеловну. Связанную, вернее, спеленатую по рукам и ногам резиновой трубкой, которая затянута так туго, что полностью скрылась в складках ее жирного тела. На лице в нее толстая (пальца в три) ватно-марлевая повязка от холерного костюма, затянутая донельзя туго, лицо красное от недостатка воздуха, глаза налиты кровью и выпирают из орбит… одежда у нее в беспорядке — халат задран вверх, панталоны перепачканы мочой и калом, передняя стенка живота вздута и тугая как барабан.
Мы с санитаркой начинаем освобождать ее от пут.
Страница 2 из 4
