Но и подконтрольная власть разве не кружит голову соблазном быстрого самоутверждения? Мечтой о карьерном взлёте? В этой части, рассказывается не только о разоблачении маньяка, наводившего ужас на женское население города Витебска и его окрестностей. А ещё о том, как попытка следователей сделать карьеру на чужих изломанных судьбах привела их на нары…
47 мин, 43 сек 16613
Но чистка не получается. Потому что ведь единственный способ оправдаться — повторный суд. А повода для такого суда нет, и Сороко, как бывший прокурор, это отлично понимает. И, не рассчитывая на судебную реабилитацию, взвинчивает себя. Его описания собственных тюремных переживаний пародийно-пафосны: «Я был один, бесконечно один», «Еле сдерживая подступающие рыдания, как затравленный зверь, метался в камере».
Казалось бы, очутившись в тюрьме, должен был подумать: а что чувствовал Адамов, которого он, Сороко, отправил ни за что ни про что на 15 лет такой маеты? Должен ахнуть и скрепя сердце сказать себе: «Какой же я был сволочью!» Ничего подобного! Ни на одной из восьмисот страниц! Хотя судьба буквально подталкивала Сороко к покаянию: во время этапа, когда его перевозили с другими заключенными, он попал в ту самую Витебскую тюрьму, где Адамов однажды ночью, впав в беспросветное отчаяние после допросов, пытался повеситься. Сороко описывает, как он, вначале поразившись такому мистическому совпадению, начинает деловито изучать все выступы на стенах камеры, чтобы убедить себя: нет, Адамов не хотел повеситься, это была инсценировка.
Ну, конечно, сказать самому себе о себе правду — значит начать адски трудную работу душевного переустройства. Нет, легче ещё раз привычно солгать, надев на себя маску жертвы советского режима. Вот бывший прокурор, затем заключенный, описывает в том же пародийно-пафосном ключе свидание с женой: «Горький ком перекрыл дыхание», «Увидел полные слез огромные глаза жены», «На её запавшие щеки… медленно скатывались слезинки». Я читал, ожидая: ну хоть тут-то автор скажет, что ощутил чувство вины за пролитые женой слезы? Не сказал. Потому что душевно туп.
Именно эта уникальная тупость делала его идеальным исполнителем в карательно-бездушной системе, в которой Сороко намеревался осуществить свою карьеру. В начале своих мемуаров он простодушно признаётся, что всегда хотел быть на виду и мечтал о карьере партийно-советского работника. Но поняв, что в правоохранительных органах нехватка кадров и там можно быстро выделиться, кинулся в эту сферу. И на самом деле довольно быстро стал зональным прокурором. В мечтах своих он, конечно, заносился выше — вплоть до поста генерального прокурора. А ведь она, эта карьера, и в самом деле могла состояться, если бы не люди, противостоявшие той системе, — честные, кропотливые следователи, все-таки вычислившие маньяка Михасевича. И затем — распутавшие дела, сфальсифицированные карьеристами типа Сороко.
Мемуарное враньё бывшего прокурора не осталось безнаказанным. Леонид Георгиевич Прошкин, впоследствии известный адвокат, приехав в Минск, предъявил Валерию Илларионовичу Сороко иск о защите чести и достоинства, и суд этот иск удовлетворил. В результате чего изолгавшийся предприниматель-мемуарист расстался с крупной суммой денег.
Да, конечно, мемуарное вранье бывает и неосознанным. Когда, например, автор, увлеченный ошибочной версией событий, дает им свою трактовку, не опуская существенных подробностей. Несостоявшийся же генпрокурор Сороко осознанно обращался с фактами так, будто это кусочки мозаики, из которых он волен сложить любую картину происшедшего. Подтасовать биографию. Ошельмовать несведущих. За что и понёс заслуженное наказание.
Такое враньё — типично компенсаторская попытка шулерскими методами восстановить рухнувшую, высокую в прошлом, самооценку. Выбитый тюрьмой из общественного поля зрения, он судорожно пытался в него вернуться, потому что, цитирую его слова, «привык быть на виду».
Избранный им путь возвращения не оригинален. В минувшие полтора десятка лет ошеломленные россияне уже не раз видели, как мутные волны перемен то возносили к высотам власти шулерствующих ловкачей, то низвергали, обнажая их мерзостное нутро, и как те, после публичного разоблачения, пытаясь удержаться на плаву, обрушивали на простодушного читателя мемуарно-лживые оправдания.
Все эти бывшие — «банный» министр юстиции,«похожий на генпрокурора человек», пользовавшийся большим успехом у жриц любви, популярный в середине 90-х адвокат, организовавший кражу раритетов из библиотеки, — и не собирались каяться. Их шулерская суть осталась неизменной, поэтому их следующее желание после очередной катастрофы логично — обмануть! Ещё раз! Авось да поверят! Если не все, то хоть кто-то. А заодно — отыграться на своих обидчиках. Отомстить. Унизить. И за счет этого самому возвыситься.
Им не может быть стыдно, потому что стыд — это восставшая совесть, а переживание стыда (через покаяние!) — это обновление души, это победа добра над злом на территории одного «Я». Их же совесть парализована ложью. Да, они нравственные калеки, не ведающие спасительного чувства вины. Их жаль. Именно так — с сочувствием к их уродству — и надо относиться. В надежде, что однажды все-таки совесть в них оживет.
Казалось бы, очутившись в тюрьме, должен был подумать: а что чувствовал Адамов, которого он, Сороко, отправил ни за что ни про что на 15 лет такой маеты? Должен ахнуть и скрепя сердце сказать себе: «Какой же я был сволочью!» Ничего подобного! Ни на одной из восьмисот страниц! Хотя судьба буквально подталкивала Сороко к покаянию: во время этапа, когда его перевозили с другими заключенными, он попал в ту самую Витебскую тюрьму, где Адамов однажды ночью, впав в беспросветное отчаяние после допросов, пытался повеситься. Сороко описывает, как он, вначале поразившись такому мистическому совпадению, начинает деловито изучать все выступы на стенах камеры, чтобы убедить себя: нет, Адамов не хотел повеситься, это была инсценировка.
Ну, конечно, сказать самому себе о себе правду — значит начать адски трудную работу душевного переустройства. Нет, легче ещё раз привычно солгать, надев на себя маску жертвы советского режима. Вот бывший прокурор, затем заключенный, описывает в том же пародийно-пафосном ключе свидание с женой: «Горький ком перекрыл дыхание», «Увидел полные слез огромные глаза жены», «На её запавшие щеки… медленно скатывались слезинки». Я читал, ожидая: ну хоть тут-то автор скажет, что ощутил чувство вины за пролитые женой слезы? Не сказал. Потому что душевно туп.
Именно эта уникальная тупость делала его идеальным исполнителем в карательно-бездушной системе, в которой Сороко намеревался осуществить свою карьеру. В начале своих мемуаров он простодушно признаётся, что всегда хотел быть на виду и мечтал о карьере партийно-советского работника. Но поняв, что в правоохранительных органах нехватка кадров и там можно быстро выделиться, кинулся в эту сферу. И на самом деле довольно быстро стал зональным прокурором. В мечтах своих он, конечно, заносился выше — вплоть до поста генерального прокурора. А ведь она, эта карьера, и в самом деле могла состояться, если бы не люди, противостоявшие той системе, — честные, кропотливые следователи, все-таки вычислившие маньяка Михасевича. И затем — распутавшие дела, сфальсифицированные карьеристами типа Сороко.
Мемуарное враньё бывшего прокурора не осталось безнаказанным. Леонид Георгиевич Прошкин, впоследствии известный адвокат, приехав в Минск, предъявил Валерию Илларионовичу Сороко иск о защите чести и достоинства, и суд этот иск удовлетворил. В результате чего изолгавшийся предприниматель-мемуарист расстался с крупной суммой денег.
Да, конечно, мемуарное вранье бывает и неосознанным. Когда, например, автор, увлеченный ошибочной версией событий, дает им свою трактовку, не опуская существенных подробностей. Несостоявшийся же генпрокурор Сороко осознанно обращался с фактами так, будто это кусочки мозаики, из которых он волен сложить любую картину происшедшего. Подтасовать биографию. Ошельмовать несведущих. За что и понёс заслуженное наказание.
Такое враньё — типично компенсаторская попытка шулерскими методами восстановить рухнувшую, высокую в прошлом, самооценку. Выбитый тюрьмой из общественного поля зрения, он судорожно пытался в него вернуться, потому что, цитирую его слова, «привык быть на виду».
Избранный им путь возвращения не оригинален. В минувшие полтора десятка лет ошеломленные россияне уже не раз видели, как мутные волны перемен то возносили к высотам власти шулерствующих ловкачей, то низвергали, обнажая их мерзостное нутро, и как те, после публичного разоблачения, пытаясь удержаться на плаву, обрушивали на простодушного читателя мемуарно-лживые оправдания.
Все эти бывшие — «банный» министр юстиции,«похожий на генпрокурора человек», пользовавшийся большим успехом у жриц любви, популярный в середине 90-х адвокат, организовавший кражу раритетов из библиотеки, — и не собирались каяться. Их шулерская суть осталась неизменной, поэтому их следующее желание после очередной катастрофы логично — обмануть! Ещё раз! Авось да поверят! Если не все, то хоть кто-то. А заодно — отыграться на своих обидчиках. Отомстить. Унизить. И за счет этого самому возвыситься.
Им не может быть стыдно, потому что стыд — это восставшая совесть, а переживание стыда (через покаяние!) — это обновление души, это победа добра над злом на территории одного «Я». Их же совесть парализована ложью. Да, они нравственные калеки, не ведающие спасительного чувства вины. Их жаль. Именно так — с сочувствием к их уродству — и надо относиться. В надежде, что однажды все-таки совесть в них оживет.
Страница 14 из 14
