Океан его ненависти

— Как ты смеешь… — от злости голос Рудмейна срывался; Дин даже со своего места видел, как он вцепился пальцами в рукоятку ружья. Но ярость смело так же резко, и следующие слова были произнесены почти безэмоционально. — Это ты убил моего сына.

Дин сжал кулаки, и боль в ладонях от впившихся в кожу ногтей тут же привела его в чувство. У Рудмейна было одно оружие, которым он мог бы его одолеть: давить на вину, — но сам Рудмейн даже не подозревал об этом, и Дин не собирался ему подсказывать. Если бы Рудмейн надавил чуть глубже, Дин бы рванул с силой гранаты, потому что вина перед этим человеком приравнивалась к ненависти, которую он теперь испытывал.

— Его убил ты, — спокойно и холодно ответил Дин. — Это ведь от тебя он тогда убежал. Если бы ты не превратил заботу о нем в пытку и наказание для него, все случилось иначе. Ты потерял грань после смерти жены, и смотри, к чему это привело.

Рудмейн побелел от ярости; на мгновение Дину показалось, что от того, чтобы выстрелить, его удерживают какие-то крошечные миллисекунды.

— Заткни свою чертову пасть, Винчестер! Ты понятия не имеешь, щенок, каково это: потерять все, когда у тебя в жизни остается единственный смысл…

Дин презрительно усмехнулся.

— Я понимаю в этом куда лучше тебя, Рудмейн. Но я никогда не поступал так, как ты. И я никогда не оправдал бы себя этим, я не использовал бы потерю оправданием своему безумию. Ты потерял сына тогда, когда первый раз ударил его, когда он пришел домой на минуту позже указанного.

— Откуда ты это знаешь? Неужели тебе Пол нажаловался? — в Рудмейне удивление боролось с ненавистью. Дин прибавил себе одно очко, счет пока склонялся на его сторону.

— Я много чего знаю, но тебя это не касается.

— Тебе? — Ричард, казалось, не слышал Дина. — Он жаловался тебе? — с неприкрытым презрением переспросил он. — Хотя это неудивительно… — Рудмейн вскинул на Дина безумный взгляд и, понимая, что начинает сдавать позиции, попытался снова: — Ты… ты… если бы не ты, мой сын был бы жив!

— Я уже сполна расплатился за свою ошибку, и я до сих пор очень сожалею о том, что произошло. Но вот ты так ничего и не понял.

— Твое сожаление ничего не изменит! — Рудмейн почти что провизжал это, что показывало то, что он уже совсем на грани.

Дин ощутил легкий холодок на шее. Время утекало сквозь пальцы, а он все топтался на одном месте. Если бы Рудмейн и его компания были действительно террористами, полиция бы знала о них и, возможно, пыталась бы что-то предпринять. Но цель Рудмейна была полностью противоположной: главным для него было не позволить полиции узнать о себе, ему не нужны были деньги, позиция, или изменения в законах, или что-то в этом роде. Он хотел по-тихому забрать девочку и скрыться, и если в школе, кроме теперь уже наверняка мертвого охранника, никого не было вне актового зала, то вряд ли стоило ожидать помощи.

— Ты, правда, думаешь, что имеешь право забирать жизни всех этих детей, только потому, что они похожи на твоего сына? — Дин почувствовал, как ярость рвется наружу, переполняет его, и ему пришлось приложить все свои усилия, чтобы успокоиться. Этот ублюдок, убивший стольких ни в чем не виновных детей, просто потому, что пытался утешить свое самолюбие, стоял прямо перед ним, а Дин не мог даже ударить его, не мог вцепиться в глотку и расквитаться с ним. — Ищешь их, выясняешь всю их подноготную, а затем топишь… Ты мразь, Рудмейн. Ты отвратительная мразь, — холод в голосе Дина мог бы заморозить весь зал.

— Какое право они имеют жить, когда мой сын мертв? — Рудмейн, похоже, искренне верил в свои слова, и этого Дину хватило, чтобы окончательно убедиться в том, что он не в себе. — Это несправедливо. Родители этих детей должны испытать то же, что и я, — он задыхался от переполняющих эмоций, его почти трясло от экстаза, когда он представлял себе боль близких этих детей.

Левый глаз Дина дернулся, и ему пришлось крепко сжать челюсти, чтобы удержать все слова, рвущиеся наружу. Вся его сущность стремилась избить этого урода до полусмерти, но он был пригвожден к полу нацеленным на него ружьем и бетоном ненависти, давящей на него.

— Сотни родителей ежедневно теряют своих детей, — шипящим голосом произнес Дин; и если бы Рудмейн не был маниакальным психом, он, скорее всего, испугался бы. Дин сейчас представлял собой сгусток чистейшей ярости, готовой вот-вот взорваться с силой атомной бомбы. Он на секунду вспомнил о Метке, но эта мысль моментально затерялась. Сейчас дело было не в ней, — ее не было, — не в проклятии, сейчас это были лишь его эмоции и чувства, и он не сопротивлялся их силе, они его и удерживали. — Каждый. Чертов. День. Но они не убивают чужих детей, просто потому, что те все еще живы, а их дети нет! — последние слова он выкрикнул, не в силах сдерживать свой гнев. Кадрами промелькнули лица всех погибших по прихоти Рудмейна детей, их невинные и доверчивые глаза, и хлипкая опора с оглушительным треском рвалась под его ногами.