Околоквиддич

Оказавшись на улице, в одном из самых оживленных районов Лондона, Пако закусил губу и смахнул выступившие на глазах слезы.

Он смотрел в пустое небо. Он знал, что теперь они с Финистом Фальконом навсегда связаны невидимыми нитями, прочными, как титан.

Глава 32

В центре Лондона есть старое кладбище. Оно называется Кенсал-Грин, и в нем нет ничего особенного, вот честно. Просто поезеленевшие от времени надгробия, редкие родственники, черные ограды и фамилии, которые едва можно различить на памятниках. В волшебной части кладбища хоронят только самых богатых и знаменитых — простые семьи не смогут заплатить за место, которое может стоить больше, чем они тратят за год.

Живые не встречают здесь друг друга даже холодным кивком — хотя все они знакомы, все без сомнения. Пробегают мимо, закутываясь в мантии, не глядя в лица своим коллегам по креслу в Визенгамоте, товарищам по воскресной игре в квиддич на Уэмбли и соседями по виллам во Франции. Утром в понедельник они встретятся в Косом или министерских коридорах и, выдохнув, заговорят о ничего не значащих пустяках: курс галеона падает, курс галеона растет, «Осы» выиграли у«Паддлмир», объединенная сборная Британии не вышла на чемпионат мира. Никто не будет говорить, как видел другого плачущим на могиле родственника или друга. Живые должны говорить о живом.

Я помню, мама хотела, чтобы отца и брата похоронили в Годриковой впадине, но министр Кингсли выделил им большое место на Кенсал-Грин. Хоронили со всеми почестями — оркестром, флагами на гробе, залпами из пушек (после Битвы на Хогвартс мой отец приравнивался к военным), со всеми министрами всех государств. Когда вокруг тебя столько людей, ты почти не страдаешь. Ты должен плакать, когда нужно, и говорить правильные вещи. Особенно ты не должен говорить, стоя перед всеми этими людьми, что ненавидишь Джеймса.

А я ненавидел Джеймса.

Я мог жечь этой ненавистью города.

Потому что только члены моей семьи знали, что виноват во всем Джеймс, только он, исключительно он. Самый умный, самый талантливый, самый… неосторожный.

Джеймс интересовался языком змей, это все знали. Он писал заклинания на языке змей — опасные, черные заклинания, и даже когда они однажды в моем детстве привели к необратимым последствиям, он не бросил.

Отец с матерью запретили ему даже думать об этом. Но что можно запретить человеку, который мог колдовать без палочки и создавал колдовство из воздуха?

Ему было семнадцать. Он доигрался — и наш дом в Годриковой впадине наполнили кишащие твари. Отец вывел меня, маму и Лили. И вернулся за этим ублюдком, который все устроил.

Мама не смогла с этим жить. Она разом почернела, состарилась, иссохла. Она не могла на меня смотреть, потому что говорила, будто я похож на отца. Первое время за ней ходила Мариса — она единственная из женщин семьи Уизли была в уме. Бабушка все время причитала, Флер заламывала руки, у Гермионы случился нервный срыв. А Мариса ходила за моей мамой. Каждый день, запираясь в своей комнате в новой квартире в Челси — такой дорогой и такой пустой, я слушал, как мать сначала поносила Марису всякими ужасными словами («Твой муж не умер! — кричала она. — Тебе никогда меня не понять!»), а потом рыдала у нее на руках.

У меня начались истерики, и в школу я больше ездить не мог. Мама не желала жить в Англии, и близнецы купили ей небольшой домик в Провансе. Она хотела взять меня с собой, но врачи запретили — я слишком сильно бередил ее воспоминания.

Я остался в Сорванной Башне, но с каждым днем мне становилось хуже. Приходящие каждый день врачи просили меня рисовать и придумывать новый мир, где я буду счастлив. Я придумывал. Там у меня были друзья. Я был не хлюпиком Альбусом, я был крутым. Я умел драться. Мой отец был жив — просто я не мог его видеть. Джеймса не существовало. Однажды я подумал, что было бы здорово, если бы вместо отца умерла мать — отец бы взял себя в руки. Он бы воспитывал бы меня, а не кидался с воплями: «Как ты на нее похож». Можете считать меня совсем больным, но так было проще.

Врачи говорили, я должен прожить свою новую, придуманную жизнь — тогда мое выздоровление гарантировано. Они задавались вопросом — почему мой рассудок так сильно отреагировал на печальные события? Нет, я и до этого, конечно, был известным психом, но все-таки, все-таки… Ответ знал только Хьюго. Однажды, сидя со мной в кабинете математики школы в Хэкни, он спросил:

Ты не думаешь, что прощания нужны нам?

Я так и не попрощался с отцом и с Джеймсом, я не мог их отпустить, я не верил, что их больше нет со мной. Я придумывал.

Но сейчас, стоя у могилы на кладбище Кенсал-Грин, я пытаюсь прощаться.

— Что со мной было после того матча, Великобритания — Украина? — спрашиваю я тихо.

Идет дождь, и земля быстро становится мокрой и вязкой.