Околоквиддич

Скорпиус остановился. Огляделся по сторонам, шумно вздохнул. Я прячусь между домами и наблюдаю за ним из укрытия, все еще не понимая, зачем я это делаю.

— Эй, ты!

Я не сразу понимаю, что обращаются именно ко мне, но все-таки оборачиваюсь.

Передо мной стоят четверо. В темноте я не могу различить их лиц, вижу только силуэты. Все — в черных коротких мантиях с неровно обрезанными подолами, из-под которых торчат четыре пары одинаковых белых кед. Воротники у мантий желтые.

Я знаю этих ребят. Фанаты «Уимбурнских Ос» всегда считались одними из самых отвязных в околоквиддиче. Они жгли стадионы и устраивали побоища. После каждого матча моя тетка, которая была главным тренером«Ос», специально подлетала к фанатской трибуне и низко кланялась этим ублюдкам так, как будто они были какими-то монаршими особами. И за ней кланялись два других тренера — Захария Забини и Виктор Крам. Бедняга Крам аж пополам сгибался.

О, они платили за эту любовь! Каждый матч — новое полотнище с поплывшими буквами, прославляющими команду и ее тренеров. Я помню (мне тогда было лет девять, наверное), как однажды Крам вместо своего обычного приветствия подлетел к фанатам и радостно закричал: «Я сегодня узнал, что у меня есть дочь!». И уже спустя десять минут они наколдовали тряпку с убогой надписью: «Папа Виктор». Как будто им было дело до его семьи, в самом деле.

И это их невыносимое жужжание. Целая трибуна жужжала, как пчелиный рой, то увеличивая, то уменьшая децибелы. Моя тетка Мариса почему-то считала, что эти уроды, которых иногда еще и приходилось вытаскивать из маггловских полицейских участков, жутко важны.

«Мы уйдем, они останутся», — коротко говорила она.

В первый раз я попал на фанатскую трибуну лет в семь. Мы с Франом приехали на клубную базу в Уимбурн, и там оказались предоставлены сами себе. «Осы» давали открытую тренировку — многие пришли поглазеть — куча фанатья — как местного, так и тех, кто прилетел из Лондона.

Отец Франа, Фред, поехать почему-то не смог — кажется, они с братом разгружали товар в магазине, а мы почему-то поперлись. В самый разгар тренировки мы, вместо того, чтобы тихо сидеть на своих теплых местечках и ждать, пока все закончится, перебрались на самую дальнюю трибуну, за кольца. Там устраивали перфоманс — одновременно посылали в воздух снопы черных и желтых искр. Так, забавы ради — игры-то не было, значит, и смысла в этом действе не было никакого. Но от этих искр поднялся черный дым, который застлал трибуну почти целиком — с верхнего яруса до нижнего.

На четвереньках мы заползли на центральный сектор верхнего яруса — того, который был больше всего заполнен. Меня тут же толкнули, я закашлялся и понял, что лежу на бетонном полу, а надо мной склонился один из фанатов. У него было худое лицо, как сейчас помню, и огромные руки, которые контрастировали с его мышиной физиономией.

— Какого хрена вы тут делаете? — прокричал он, перекрывая шум трибуны. Сюда нельзя детям!

Я сжался в комок. Вокруг меня прыгали, кричали и сходили с ума, а я беспомощно озирался по сторонам в поисках Франа, но видел только чьи-то ноги, руки, поднимающиеся для ритмичных хлопков, искры и дым.

— Спокойно, — отпихнув несколько человек, Фран выполз на четвереньках откуда-то слева и подергал парня с худым лицом за подол мантии. — Меня зовут Франсиско Уизли, а это Альбус Поттер, между прочим.

Он сказал это достаточно громко, и несколько человек сразу же обернулись.

— И правда, малыш Франсиско и Ал! Вот это да!

— Ребята, да вы тут аккуратнее!

Кто-то поднял нас на руки, сразу обоих, и закрыл мантией от падающих искр.

А потом нас стали передавать от одного человека к другому, и каждый бережно брал нас на руки и говорил что-то хорошее про команду и про нашу семью. И было совсем нестрашно.

А потом меня посадил к себе на плечи этот парень с худым лицом, а Франа — его приятель, и они затянули забавный мотивчик: «Фра-а-а-а-нсиско Уизли и Альб-у-у-ус Поттер ла-ла-ла-ла-ла». Я с трудом его сейчас вспомню его.

И эту песенку подхватили остальные, и моя тетка Мариса остановила тренировку и увидела нас на трибуне.

Нас сильно отругали, но это было неважно.

А сейчас я снова стою перед фанатами «Уимбурнских Ос», беспомощный и одинокий. Но стоит мне сказать, что я Альбус Поттер, как их неприветливые лица станут веселыми, и они вытащат меня из этого темного переулка… Стоит сказать…

Но я молчу.

— Эй, ты! — один из фанатов повторяет, нуже более угрожающе. — Ты, наверное, чей-нибудь скаут, верно?

«Нет, я Альбус Северус Поттер, сын Гарри и Джинни Поттеров, племянник Марисы и Фреда Уизли»…, — крутится у меня в голове, но я не могу этого произнести.

Не могу, потому что мне тяжело осознавать, что всегда, повторюсь, всегда, мне приходится говорить о своей семье. Моя семья — это такой щит от неприятностей, лекарство от всех болезней, ключ к решению всех проблем.

Ко мне никто и никогда не относился объективно, я только был «сыном», «внуком», «племянником», «братом».

И мне стало противно — от того, что я — пустое место без своей фамилии.