Околоквиддич

Девочка смотрела на него во все глаза. Лет десяти, всклокоченные черные волосы падали ей на лоб и рассыпались по худеньким плечам. Она терла кулачком глаза и часто-часто моргала, словно спросонья.

— Поэтому звала? — нахмурился Виктор.

— Да, — Иванка гордо вскинула подбородок. — Я звала, Виктор. Ты не приходил.

Он вздохнул. Отковырнул с рукава мантии льдинку, поежился.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Стало быть, она поступила в Дурмстранг и тебе нужны деньги.

Иванка молча смотрела, как Виктор достает из внутреннего кармана галеоны и медленно их отсчитывает. А потом делает грустный, даже отчаянный жест — обхватывает свою косматую голову и долго стоит так, не шелохнувшись. Потом наконец-то решается посмотреть своей дочери в глаза.

— Этого хватит.

Она смотрит на него в ответ — взгляд тяжелый, совсем как у самого Виктора. Виктор про себя отмечает это и другие сходства — крупный нос с горбинкой, широкие брови, черные густые волосы цвета воронова крыла. Ему почему-то ее жалко — он сам не знает почему. Наверное, проводить детство в таком месте, как Стицка, — не самая лучшая доля.

— Поедешь со мной? — неожиданно для самого себя произносит он.

Она кивает и через секунду юркает в дом, чтобы притащить теплую мантию и старую метлу.

— На таком только на День всех святых магглов пугать, — усмехается Виктор. — И не говори, что летать умеешь.

— Я умею, — девочка умоляюще смотрит на Виктора. — Правда, умею! И долечу… сколько нужно будет!

Иванка по-прежнему молчит. Виктор нутром чувствует, что теперь от нее вестей ждать не стоит — именно этого она и хотела. Может, применила окклюменцию, чтобы он сам предложил забрать дочь. Виктор не знал. Он слишком устал, чтобы думать об этом.

… Они поднимаются в воздух и не разговаривают, пока не исчезает дом на обрыве, а затем и вся деревня. Виктор отмечает, что она неплохо держится даже на такой развалине и ждет, сколько это продлится — когда она устанет, можно будет выкинуть старую метлу и пересадить ее к себе.

«Германия, — думает он. — Дальше она лететь не сможет».

Она устает где-то над Дрезденом — холодные руки скользят, тело безвольно клонится вперед, сидеть становится нестерпимо больно.

Он притормаживает и заставляет ее пересесть. Так они и летят до самого Британского канала, пересекают черную мертвую гладь воды и склоняются над пылающим огнями Лондоном.

Веселье продолжается — эти чертовы греки как никто другой умеют веселиться. Вся греческая диаспора Дурмстранга пьет вино литрами, и никто им слова не говорит — как же, свадьба. Станимира не пьет — от греческого молодого вина ее тошнит, от польской водки — и того хуже. Хочется уйти отсюда поскорее, чтобы не слышать всех этих выкриков и не чувствовать запах ливерной колбасы, которой забит праздничный стол.

— Крам! — студентов здесь называют исключительно по фамилии. — Крам! Вас вызывает директор!

Рука профессора трансфигурации, носящего смешную фамилию Клопчек, несильно сжимает плечо Станимиры.

Она кое-как вылезает из-за стола и скрывается за первой попавшейся дверью. Лишь бы уйти отсюда. Лишь бы уйти.

Быстрыми шагами она доходит до главной лестницы, поднимается два пролета наверх, перепрыгивая через ступени и глотая ртом прохладный воздух, идет налево и открывает маленькую потайную дверку.

Ей кажется, что за ней наблюдают, но она старается не обращать внимания — отец говорит, что паранойя до добра не доводит.

— Финист? — Станимира все-таки оборачивается, но темная фигура в отдалении — определенно не Фалькон. На секунду Станимире кажется, что это Альбус Поттер — его она видела пару месяцев назад на юниорском первенстве в Хогвартсе — но уже через полсекунды она отметает подобную версию как самую неправдоподобную.

Потаенная дверь ведет в кладовую. Там свалены старые метлы, сломанные палочки и прочий хлам, который никому уже не нужен. Ручка двери — портал в директорскую. Необходимо крепко схватиться за нее, зажмурить глаза и справиться с приступом головокружения. Тут всегда стоит дежурный, но сегодня все гуляют на свадьбе…

Кабинет директора Бжезинского просторен и светел. Солнечные лучи проникают через оконную раму и царапают широкий деревянный подоконник. Бжезинский сух и высок, а его голова гладкая, как квоффл, и блестит на солнце.

— Крам, — выдыхает он своим почти беззубым ртом, когда Станимира осторожно останавливается у двери. — Когда вы последний раз видели Финиста Фалькона?

Обычно прием у директора сопровождается множеством ритуалов. Нужно правильно зайти с правой ноги, вытянувшись по струнке, приложить кулак к груди, задрать подбородок и стоять, как истукан, пока с тобой не заговорят.

Но в этой раз приветствия были опущены. Директор даже не поднялся из-за своего огромного стола и так и остался сидеть спиной к окну. Его стол был идеально чист и пуст, не считая пестрого совиного пера, да волшебной палочки в дорогой золотой оправе.

— После матча, домнуле … Бжезинский, — пролепетала Станимира, чувствуя что-то неладное. На свадьбе Моники его не было.