Околоквиддич

— Что значит ухожу? — она подняла глаза на Финиста. — Я не хочу никуда уходить!

— Стани, — он мягко взял ее за руку. — Теперь тебе больше не нужно зарабатывать квиддичем. Я смогу обеспечить нас обоих.

— Но я не зарабатываю квиддичем, — она попыталась улыбнуться. — Я им живу.

— Это ведь ужасно опасно, — Финист тоже принялся листать меню. — Ты можешь неудачно упасть и все.

— О чем ты? — Станимира наконец-то сделала заказ. — Мы же играли вместе! Ты же был моим капитаном! Ты же хотел играть в «Торнадос»!

— Ну я же мужчина, — Финист заказал тот самый дорогой салат. — Я не боюсь сломаться.

— Но… я тоже не боюсь, — прошептала Станимира. — Ты же… стал играть за аргентинцев, потому что хотел испытать себя, так ведь?

— Именно поэтому меня пугает твоя карьера, — Финист примирительно рассмеялся. — Там такая жесть происходит — кровь, переломы в каждом матче. Вся сборная — анимаги, потому что на животных все заживает быстрее. Но Аргентина — это еще ничего. Вот в Уругвае настоящий ужас! Но что-то мы отвлеклись… Я ведь такой идиот, Стани. Я ведь ничего не понимал… Я ничего не видел.

Станимира выпила эспрессо одним глотком — она не очень любила кофе, особенно такой горький, но сейчас он казался очень кстати. Принесли пасту — она пахла потрясающе, но почему-то совсем не лезла в рот.

— Что же ты не видел? — тихо спросила она.

— Ты любила меня все это время. Ты единственная говорила, что я жив. Знаешь, почему отец не искал меня? Нашу связь блокировала магия Бжезинского. Наверняка он и до тебя добрался, но ты… ты все равно верила, что я не умер! Спасибо Пако, он все мне рассказал.

— Пако больше не может жить в Лондоне, — говорит Станимира, и в ее голосе слышится горечь.

— Я знаю, — Финист тоже печален. — Я стольким ему обязан… И я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы ему помочь, — он мягко проводит ладонью по ее щеке. — Теперь я обещаю, что никуда не пропаду.

Стоял чудесный осенний вечер — редкость для Лондона. На деревьях уже появились желтые листья, но ветер был еще не сильным и дождь накрапывал совсем чуть-чуть. Но почему-то сердце Станимиры было словно сдавлено огромными клещами. Серая тоска не обращала внимания ни на нежный голос Финиста Фалькона, ни на вкусную пасту, ни на непомерно дорогой ресторан — ей было все равно. Даже слегка раздувшееся эго, шепчущее, что Аделина наконец-то получила по заслугам, замолчало.

Она отказывается от кэба, который хочет вызвать Финист, и, добежав до темной аллеи парка, взмывает в небо. Наверху как всегда холоднее и спокойнее. Станимира Крам возвращается в «Сорванную башню». Там, сидя в своей комнате, она зажигает огарок свечи, обмакивает перо в чернильницу и на несколько секунд смотрит на пустой пергамент. «Привет, Пако, — наконец выводит она, — как подготовка к игре с Уругваем? Мы скоро играем с» Манчестер Брумс«на выезде, так что я надеюсь посмотреть Манчестер. Удачи на поле, С. К.» Она со злостью думает, что умение (а точнее, неумение) писать письма у нее точно от Виктора. На конверте она ставит«Хитроу, центр почтовой рассортировки, дальше — Аргентина, Буэнос-Айрес, Сан-Тельмо, Франсиско Хорхе Альфредо Уизли» и выпускает сову из окна.«Он ответит, — говорит она перед сном, — там же просто про квиддич. Глупо не ответить на такое письмо».

Но проходит день, другой, третий, затем приходит день матча с «Манчестером». Станимира с остервенением бросается под бладжеры, а в перерыве скулит на кушетке у врача Хельмута, пока он, бормоча немецкие ругательства, заливает ее лицо едким антисептическим зельем. «Осы» выигрывают у«Брумс» с крупным счетом, и Станимире кажется, что победа что-то исправит, но тщетно — к сердцу по-прежнему привязан тяжелый камень, а лицо разбито так, что еще неделю ходить в темных очках круглые сутки.«Наверное, письмо не дошло из-за того, что я не указала точного адреса, — думает она. — Ведь, наверное, Сан-Тельмо — очень большой район, и местная сова могла заблудиться».

Она знает, что врет сама себе, но так легче.