Околоквиддич

К Станимире приблизилась молодая женщина в атласной красной мантии. Ее губы были тоже покрашены в красный, что делало улыбку похожей на окровавленный оскал. Двигалась она уверенно, почти чеканя шаг: словно знала, что ей нужно.

— Элигия Новакова, — она протянула руку с длинными аккуратными ногтями, — я организатор этого приема. Давай-ка на сцену, милая. На, выпей для храбрости, — и Элигия протянула Станимире третий бокал с шампанским.

Беспомощно оглядываясь на Николаса и ища глазами Финиста, Станимира поднялась по маленьким ступенькам на небольшую сцену в центре зала. В начале вечера здесь стояли музыканты, но сейчас музыка стихла, и Станимира оказалась на сцене совершенно одна. Элигия вбежала за ней и, торопливо приставив тонкую палочку к горлу и прошептав заклинание, заговорила на весь зал:

— Дамы и господа, — произнесла она на румынском, — Смею представить вам особенную девушку. Девушку, без которой этот прием потерял все свое изящество и шарм, весь блеск и лоск. Искупайте эту юную леди в овациях — Станимира Крам.

Аплодисменты были оглушительными, но Станимира ничуть не чувствовала себя смущенной. Раньше в такой ситуации она готова была бы провалиться под землю, а сейчас прямо стояла на своих чудовищных каблуках и улыбалась. И почему она раньше боялась людей? — Станимира, — продолжила Элигия своим певуче-сладким голосом, — мы совсем про тебя ничего не знаем и просто мечтаем с тобой познакомиться. Расскажешь о себе?

Станимира кивает и, нащупав в кармане своей невесомой мантии палочку, прикладывает ее к горлу. Вспомнилось, как Хьюго спрашивал ее, чем она увлекается, когда они гуляли по набережной, а она что-то мямлила. А правда — что такого сложного — рассказать о себе?

Поймав на себе вопрошающие взгляды Элигии и гостей, Станимира начала:

— Как вы знаете, я играю в квиддич. Но, кажется, держаться на метле у меня получается лучше, чем на этих каблуках.

Все смеются. Ирония принята.

— Станимира Крам играет в «Уимбурнских Осах», — пояснила Элигия, — Ну что, ты расскажешь нам про свою команду?

В сердце Станимиры стало тепло и хорошо: команда — это лучшее, что у нее было и есть. Они стали почти родственниками. Ей так нравилось дружить со всеми и тусоваться после матчей, и ходить друг к другу в гости, и вместе переживать победы и поражения.

— Я безумно благодарна «Осам» за ту тепло и любовь, что они мне дали, — сказала она как можно громче. — Мы друг за друга горой.

— Правда? — бровь-ниточка Элигии притворно изогнулась. — Неужели милая Станимира не расскажет никаких интересных сплетен? Ну же, мы ждем.

— Да у нас как-то без сплетен обходится, — сказала она уже менее уверенно.

Боже, если бы здесь была Мариса. Но Станимира сама попросила тренера Уизли не беспокоится… Что же теперь делать?

— Она ангел! — воскликнула Элигия. — А я, например, слышала, что у вас там настоящий разврат, — и она рассмеялась, словно слово «разврат» было забавным.

— Какой разврат? — то ли игристое вино, то ли дурацкие замечания организатора приема вывели Станимиру из себя. — На прошлой тренировке у Мюррея сползли треники, и я видела его боксеры. Если это развратно, то да — у нас разврат.

В толпе она поймала взгляд Стойковича: нет, сербскому ловцу не нравилось, что она говорила.

— О, сейчас поясню, — Элигия улыбнулась, — у них там есть турок, — и при слове «турок» ее мышиное личико скривилось. — У него две жены. Наверное, тебе с ним даже здороваться противно, милая! Просто ужасно играть в одном клубе с двоеженцем.

— Нет-нет, — Станимира замотала головой. — Ибрагим не двоеженец. Он спас свою вторую жену от смерти, потому что у нее умер первый муж, и она тоже должна была умереть, — горячо произнесла она и посмотрела на гостей. Она надеялась увидеть радостное изумление, но не видела ничего, кроме идеально красивых лиц, которые исказил инстинктивный, почти утробный ужас.

— И тебе не кажется, что турки ужасны, раз заживо погребают своих женщин?

На этот вопрос Станимира ответа дать не могла: мимолетный флёр игристого растворился, уверенность пропала, а ее место заняла паника: что делать? Что говорить? Милан Стойкович смотрел на нее, не моргая. К горлу подкатил комок, и Станимира осознала, что все-таки пьяна. Быть пьяной и глупой посреди огромного зала было ужасно, но еще ужасней было осознавать, что на кону — сборная Сербии.

«Жуткая традиция, как хорошо, что она миновала нас. Давайте выпьем за всех чудесных женщин на этом приеме», — шептал внутренний голос правильный, безопасный ответ. Рука машинально подняла бокал с шампанским.

Мариса сказала: будь аккуратней. Но Мариса также всегда говорила, что не бывает полуправды и полулжи, что есть добро, а есть зло, и между добром и нейтралитетом всегда надо выбирать первое.

— Я не позволю никому говорить гадости про моего друга Ибрагима Озила, — голос дрожал. — Ибрагим не ужасен. Он прекрасный семьянин и честный человек. Он спас женщину от смерти. Он каждый раз подставляется на поле, спасая меня.

— Турки же вторглись на Балканы, — вяло запротестовала Элигия.