Околоквиддич

Память перенесла его на долгие годы назад, в солнечную Францию, где проходил его последний финал Чемпионата мира по квиддичу.

Болгары выиграли у аргентинцев. Он выиграл у аргентинцев, войдя в крутом пике и схватив снитч у самых облаков. Великолепная, красивая игра и он — известный, молодой, без единого седого волоса и паршиво говорящий по-английски.

— Гер-ми-она! — он бросился к трибуне. — Гермиона, — произнес он ее имя, которое всегда давалось ему с большим трудом. — Победа!

Он не знал, как сказать «мы победили», поэтому проорал просто «победа».

Гермиона улыбалась. Он знал, что она радовалась его победе. Для него это была какая-то высшая награда.

Он все сделал по правилам, которые так ценились в Дурмстранге. Черная мантия с лентой и всеми семейными орденами, соболиная шапка, два друга в качестве свидетелей, длинный текст о том, что он хочет взять в жены Гермиону Грейнджер и его собственная приписка, что ему плевать на то, что она магглорожденная. Он так и написал: «I don't give a fuck», не зная, как выразиться по-другому.

Ее родители опешили. Мать так и замерла с тарелкой в руке, отец поджал губы и прошептал: «Дочка, ты их знаешь? Это же какой-то… цирк!»

Гермиона, стоящая посреди комнаты в пижаме, справилась с собой и вытащила Виктора на улицу за рукав.

Она говорила долго, на повышенных тонах и иногда всхлипывая. Он не понимал половины, но слушал, пытался вникнуть и осознать.

— Виктор, я люблю Рона, я помолвлена! — шептала она. — Мне очень, очень жаль… Ты обязательно встретишь ту, кто тебе подходит…

— Один поцелуй, — Виктор поднял глаза на Гермиону. — Один поцелуй, и я уйду.

Она замялась, но потом легко чмокнула его в губы.

— Прощай, — Виктор приложил руку к губам, словно пытаясь запомнить прикосновение.

Через секунду в доме Гермионы его уже не было.

Он сидел в деревне Стицка, в том самом доме на обрыве.

Красивая девушка замачивала какие-то вонючие травы. Говорили, она лучшая по зельям на всех Балканах.

— Убери, — он помотал головой. — Убери это чувство, жить не могу.

Красавица рассмеялась:

— Как тебя зовут?

— Виктор. Виктор Крам.

— А меня Иванка.

Он смотрел на ее такую чужую красоту — на длинные каштановые волосы, волнами спадавшие по полной груди, на раскосые зеленые глаза и изящные руки и отчего-то подумал, что теперь свободен. Что он Виктор Крам, Чемпион мира, и за ним пойдет любая, даже эта сербская ведьма.

Он вышел от Иванки ранним утром. Присел на край обрыва, сжимая в кулаке полный пузырек с зельем.

«Я справлюсь», — сказал он себе. Призрак губ красавицы-сербки все еще чувствовался на коже.

Пузырек с отворотным зельем полетел вниз, в реку.

Он сожалел о своем поступке сотни раз.

Потому что он не справился.

Совсем не справился.

Глава 5

Западный Лондон.

за неделю до визита Скорпиуса и его банды в Дурмстранг

В доме у Скорпиуса царит неестественная чистота. Ни пылинки. Скорпиус говорит, что это из-за его аллергии, но мне кажется, что у него какая-то психологическая болезнь. Знаете, вроде паранойи.

Иногда по ночам я тихо крадусь на улицу, чтобы покурить. Открываю скрипучую дверь, встаю босыми ногами на мокрый газон, задираю нос кверху, чтобы воздух лучше проникал в вечно забитые ноздри, и закуриваю. Я смахиваю окурки на соседний участок, потому что если Скорпиус увидит хоть один, он начнет кричать. Мне нельзя выбрасывать окурки в пепельницу («Чертова грязь!» — говорит Скорпиус), оставлять крошки на столе («Вытри за собой, Поттер-твою-мать!»), ходить в обуви («Ублюдок, ты же был в этом на улице!») и еще много всяких вещей. У Скорпиуса два эльфа, они убираются каждый день, но все равно получают на орехи.

Иногда мне кажется, что мне нельзя даже чихать, и я задерживаю дыхание и зажимаю нос рукой.

По вечерам хозяин дома сидит в большом кресле у камина, а мы с парнями располагаемся рядом на полу, будто подданные короля.

Король молчит.

Король шмыгает носом, словно пытается почуять запах несуществующей пыли.

Потом откашливается и начинает говорить.

— Самое мерзкое, — вещает он, раскачиваясь в кресле, будто столетний старик, — это не магглы. Самое мерзкое — это волшебники, которые ведут себя так, словно не помнят своего предназначения. Не помнят о чистоте своей крови…

В тот вечер у меня была в руках газета, «Спортивный Пророк», кажется. Несколько страничек с обмусоливанием объединения четырех Федераций квиддича, интервью с какой-то красоткой из «Гарпий» и трансферные слухи. Последние интересовали Скорпиуса больше всего. Я скосил глаза на красный заголовок:«Торнадос» покупает Фалькона«. Под ложечкой засосало, я попытался спрятать газету за спиной, но Малфой уже прервался и раздраженно вырвал ее у меня из рук.»

— Дай сюда, Поттер, — скривился он. — Почитаем, что написали эти бумагомаратели.

Дойдя до странички с транcферами, Скорпиус изменился в лице. Я ждал, что он начнет орать, но он просто поднялся со своего кресла и уставился в окно, где алел закат.