Я нaзвал её, кaжется, Олесей Свиридовой. Каждый раз, как придумываю имя для человека, совершившего что-то мерзкое, испытываю какой-то иррациональный стыд перед людьми, носящими это имя. Вдруг им будет неприятно, что детоубийцу зовут так же? И рад бы брать что-то редкое, но редактор не пропустит — «Мы не жёлтая газета!» — его гордость этим фактом можно оценить в полной мере, только если знать, с какой похабщины он начинал свою редакторскую карьеру. Впрочем, я и сам понимаю, что статью о Фёкле Тритатуевой всерьёз не воспримут. Какая, казалось бы, разница, если после имени стоит«имя изменено»? Но поди ж ты. Приходится игнорировать свой мелкий заскок, мысленно извиняясь перед всеми Олесями…
11 мин, 20 сек 5444
И вот там, в офисе, с Олесей случилось именно то, о чём сейчас раз за разом, как под копирку, строчат свои вирши сценаристы отечественных сериалов — её полюбил Антон (да-да, разумеется, изменено), сын владельца фирмы. Он не был папенькиным чадом, у него была своя дорога, пусть и хорошо утрамбованная родительским капиталом, он заканчивал учебу на престижном направлении, и работа по контракту заграницей уже была практически решена. Свадьба Антона насторожила будущего работодателя, из-за чего контракт был отложен на полгода и даже чуть было не канул в небытие, но молодой муж чётко знал, что он хочет от жизни, а Олесю он хотел больше, чем эту работу, и в итоге его правила приняли и заграничный работодатель, и отец-нувориш.
Пара вернулась в город через шесть лет. Антон должен был вступить в права наследства, продать отцовский бизнес и перебраться с семьёй (женой и полуторагодовалым сыном) в Москву. Такой был план. На всё про всё он отводил полгода, жить пока предполагал в квартире, куда отец переехал после развода с матерью Антона, оставив той пятикомнатные хоромы.
В такси по дороге из аэропорта, на окраине города, Олесе стало плохо. Я не знаю подробностей, на подробности Антон, потерявший семью, был скуп. Знаю только с его слов, что оставаться в отцовской квартире Олеся отказалась. Единственной причиной, которую она в состоянии была назвать, являлась близость нового, элитного жилого комплекса к месту, где прошло её детство. Муж, которому наутро предстояло встретиться с матерью, посетить свежую могилу отца и начать разбираться со множеством сопутствующих дел, впервые в жизни накричал на жену. Олеся, словно потерявшая волю, провела ночь, всхлипывая на кухне. Утром Антон, мучимый совестью, попытался извиниться перед женой, кормящей сына с ложечки, натолкнулся на её молчание, пообещал решить вечером все проблемы и уехал. Через два часа после его отъезда Олеся взяла ребёнка на руки, вышла на улицу и села в автобус 43 маршрута. Выйдя на конечной, она пересекла пустырь, пробралась на заброшенную стройку и сбросила сына в колодец.
Антон, вернувшийся домой в обед, успел вытащить Олесю из петли. На его крики и расспросы она сказала только три слова — «колодец на стройке», и больше она не говорила ничего и никогда, ни в милиции, ни на судебно-психиатрической экспертизе, ни в психиатрической больнице, где прожила ещё почти год, пока у неё не получилось-таки повеситься, спрятавшись в прачечной.
Тело ребёнка искали два дня. Постаревший за следующие месяцы Антон уехал из города и из страны сразу после суда, подписав отказ от наследства в пользу своей матери.
Мать Антона побеспокоилась о том, чтобы местные издания не мусолили долго имя сына, и вскоре после убийства ребёнка упоминания в прессе прекратились. Даже суд удостоился лишь небольшой заметки. Олесю признали невменяемой и направили на принудительное лечение.
Я не собирался посвящать этой истории столько времени и сил. Олеся Свиридова так и осталась бы для меня помешавшейся детоубийцей, чьё настоящее имя я и сам вскоре бы забыл, если бы не случайное упоминание хлебопекарни. Воспоминание о худой девочке, грызущей хлебную корку, девочке, которая могла быть Олесей, заставило меня уделить этой женщине больше внимания. Я говорил с водителем автобуса и кондукторшей, с мамой Олеси и её братьями, со школьными учителями и подругой из ПТУ. Вывалив всю полученную информацию на Антона, я смог расспросить и его. У меня не было намерения оправдать Олесю, я даже не собирался публиковать всё это. Поэтому посещение редакции капитаном милиции, в «неофициальной беседе» выпытывавшем о причинах моего интереса, меня удивило. И побудило копать дальше.
Не так уж сложно оказалось найти в органах человека, который за умеренную мзду передал мне копию протокола извлечения тела ребёнка из того бетонного колодца. Под подвальным помещением находилось ещё одно, такое же узкое, также без каких-либо дверей, с единственным отверстием в потолке, разве что высота этого колодца достигала уже семи метров. Тело ребёнка лежало на дне. Проблема была не в нём. Проблема была в том, что помимо детского трупа из колодца были извлечены разной степени сохранности останки ещё двадцати трёх человек. Там были все пропавшие без вести за последние тридцать лет, включая двенадцать детей, и несколько тел, личность которых так и не удалось установить.
Несмотря на то, что для извлечения применялась спецтехника, и привлекалось немало людей, в прессу не просочилось ничего. Могут, когда захотят.
Плыть против течения я не стал. Как-то не пахло здесь ни Пулитцеровской премией, ни карьерным ростом, а пахло непониманием, суетой и неприятностями. Первое время я только копался потихоньку в архивах, отмечал про себя начавшиеся в чиновничьих кругах разговоры о необходимости ликвидации заброшенной стройки и с удовлетворением по дороге в аэропорт посматривал на глухой забор, окруживший это место, и щит с объявлением о скором начале работ на нём.
Пара вернулась в город через шесть лет. Антон должен был вступить в права наследства, продать отцовский бизнес и перебраться с семьёй (женой и полуторагодовалым сыном) в Москву. Такой был план. На всё про всё он отводил полгода, жить пока предполагал в квартире, куда отец переехал после развода с матерью Антона, оставив той пятикомнатные хоромы.
В такси по дороге из аэропорта, на окраине города, Олесе стало плохо. Я не знаю подробностей, на подробности Антон, потерявший семью, был скуп. Знаю только с его слов, что оставаться в отцовской квартире Олеся отказалась. Единственной причиной, которую она в состоянии была назвать, являлась близость нового, элитного жилого комплекса к месту, где прошло её детство. Муж, которому наутро предстояло встретиться с матерью, посетить свежую могилу отца и начать разбираться со множеством сопутствующих дел, впервые в жизни накричал на жену. Олеся, словно потерявшая волю, провела ночь, всхлипывая на кухне. Утром Антон, мучимый совестью, попытался извиниться перед женой, кормящей сына с ложечки, натолкнулся на её молчание, пообещал решить вечером все проблемы и уехал. Через два часа после его отъезда Олеся взяла ребёнка на руки, вышла на улицу и села в автобус 43 маршрута. Выйдя на конечной, она пересекла пустырь, пробралась на заброшенную стройку и сбросила сына в колодец.
Антон, вернувшийся домой в обед, успел вытащить Олесю из петли. На его крики и расспросы она сказала только три слова — «колодец на стройке», и больше она не говорила ничего и никогда, ни в милиции, ни на судебно-психиатрической экспертизе, ни в психиатрической больнице, где прожила ещё почти год, пока у неё не получилось-таки повеситься, спрятавшись в прачечной.
Тело ребёнка искали два дня. Постаревший за следующие месяцы Антон уехал из города и из страны сразу после суда, подписав отказ от наследства в пользу своей матери.
Мать Антона побеспокоилась о том, чтобы местные издания не мусолили долго имя сына, и вскоре после убийства ребёнка упоминания в прессе прекратились. Даже суд удостоился лишь небольшой заметки. Олесю признали невменяемой и направили на принудительное лечение.
Я не собирался посвящать этой истории столько времени и сил. Олеся Свиридова так и осталась бы для меня помешавшейся детоубийцей, чьё настоящее имя я и сам вскоре бы забыл, если бы не случайное упоминание хлебопекарни. Воспоминание о худой девочке, грызущей хлебную корку, девочке, которая могла быть Олесей, заставило меня уделить этой женщине больше внимания. Я говорил с водителем автобуса и кондукторшей, с мамой Олеси и её братьями, со школьными учителями и подругой из ПТУ. Вывалив всю полученную информацию на Антона, я смог расспросить и его. У меня не было намерения оправдать Олесю, я даже не собирался публиковать всё это. Поэтому посещение редакции капитаном милиции, в «неофициальной беседе» выпытывавшем о причинах моего интереса, меня удивило. И побудило копать дальше.
Не так уж сложно оказалось найти в органах человека, который за умеренную мзду передал мне копию протокола извлечения тела ребёнка из того бетонного колодца. Под подвальным помещением находилось ещё одно, такое же узкое, также без каких-либо дверей, с единственным отверстием в потолке, разве что высота этого колодца достигала уже семи метров. Тело ребёнка лежало на дне. Проблема была не в нём. Проблема была в том, что помимо детского трупа из колодца были извлечены разной степени сохранности останки ещё двадцати трёх человек. Там были все пропавшие без вести за последние тридцать лет, включая двенадцать детей, и несколько тел, личность которых так и не удалось установить.
Несмотря на то, что для извлечения применялась спецтехника, и привлекалось немало людей, в прессу не просочилось ничего. Могут, когда захотят.
Плыть против течения я не стал. Как-то не пахло здесь ни Пулитцеровской премией, ни карьерным ростом, а пахло непониманием, суетой и неприятностями. Первое время я только копался потихоньку в архивах, отмечал про себя начавшиеся в чиновничьих кругах разговоры о необходимости ликвидации заброшенной стройки и с удовлетворением по дороге в аэропорт посматривал на глухой забор, окруживший это место, и щит с объявлением о скором начале работ на нём.
Страница 3 из 4
