Собственно, все началось с того, что Айку надоело наблюдать, как его замечательный друг, умеющий хранить секреты не хуже банковской ячейки, но в общении всегда открытый и приветливый Энди Грин, все прочнее обрастает каким-то панцирем, отвратительно похожим на хитиновую броню насекомого, непробиваемо-гладкую и чуть скользкую.
17 мин, 25 сек 11724
Энди запускает пальцы в светлые волосы, мягкие, да, о боже, какие мягкие… просто для того, чтобы касаться и ощущать — это на самом деле… Мальчишку не надо ни учить, ни направлять, ни удерживать, ни подгонять, как будто они много лет любовники, и этот уличный звереныш знает лучше всех на свете, что и как сделать.
Он стонет снова, как-то по-другому, ниже и болезненнее, Грин опускает глаза и понимает, что сейчас спустит ему прямо в глотку только от того, что видит…
Полотенце давно валяется где-то сбоку. А Мэтт сидит, уперевшись задницей в собственные пятки и разведя колени так широко, что Энди во всех подробностях может разглядеть, как жестко, почти жестоко он отдрачивает самому себе, не выпуская его члена изо рта, до боли вцепившись второй рукой в его бедро… Как дрожат напряженные мышцы худых мальчишеских ног… как по-змеиному танцует все его тело, удерживая двойной ритм — руки и рта… как краснота заливает ему шею и захватывает грудь… как выламывается тонкая поясница и оттопыривается небольшой зад, как будто мало, мало, мало… и чужого пульсирующего, готового взорваться члена, и собственной безжалостно стиснутой ладони, и стонов, и хрипа, и вскрика Энди:
— Мэтт!
Грин еще успевает почувствовать, как по всему стволу, от основания до головки, проходится кольцо туго сжатых губ, а потом просто кричит, содрогаясь в неимоверной силы спазмах, глядя, как его собственная сперма выплескивается мальчишке на лицо…
Как тот ловит одну из струек прямо на язык…
Как выгибается дугой назад, запрокидывая голову и кончая в свою же ладонь…
Как дрожа распрямляется обратно, стирая мутноватые потеки со скул… и слизывая их, чужие вперемежку со своими, залившими пальцы…
«Что это было?» — спрашивает сам себя Мэтт, добравшись на неверных ногах до ванны, открыв воду, опустив в нее обе руки и медленно умывая лицо.
Если кто здесь и был маньяком, так это, кажется, он сам…
Вот этот самый, с сияющими яркой голубизной глазами и воспаленным растраханным ртом…
Красавчик… ах да, Энди, заходит в ванную и останавливается у него за спиной, когда Мэтт уже натягивает толстовку.
Смотрит через зеркало, из-за плеча, шалыми глазами:
— Хочешь кофе?
Мэтт кивает:
— Горький, без сахара и без молока.
На кухне оба молчат, пока кофемашина создает две чашки ароматного чуда. Они даже садятся по разные стороны стойки. Мэтт смотрит как льется кофе, а Энди смотрит на него.
Мэтт чувствует.
Грин подвигает к нему чашку и, тихо кашлянув, говорит:
— Спасибо.
В ответ легкое пожатие плечами.
— Честно говоря, я, правда, звал тебя… пообщаться… ну… посидеть, поговорить…
Мэтт отпивает кофе — божественный, горький и тягучий, как он любит, — и усмехается:
— Значит, денег не будет?
Грин медленно поднимает подбородок, чувствуя, как расправляются опущенные плечи:
— Ты ж не проститутка.
— Нет.
— И я тебя не снимал.
— Нет.
— И разговора о деньгах не было.
— Нет.
Мэтт неторопливо допивает кофе и слезает с высокого барного стула. Он знает, что сейчас уйдет, но одно желание прямо-таки свербит внутри…
— Эй… — Энди удивленно окликает его, но Мэтт подходит прямо к окну во всю стену и, раскинув руки, прижимается грудью к стеклу…
Ему кажется, что только один шаг — и он полетит в этом ночном небе, над сверкающими громадами высоток, выше и свободнее любой птицы…
Энди смотрит, как медленно опускаются тонкие руки, как привычно они расправляют капюшон, снова укрывая золотистую гриву, как ныряют в карманы.
Мэтт проходит мимо него не торопясь, но и не задерживаясь, а Грин не верит своим глазам: он что, сейчас уйдет?
Мэтт останавливается в дверях, морщит нос, вспоминая, как хозяин открывал замок, в пару движений отщелкивает «собачку» и уже на пороге, исчезая за дверью, бросает:
— Спасибо за кофе.
— Что с тобой происходит? — спрашивает Айк у Энди через неделю.
Тот пожимает плечами.
Что происходит? Ничего. Он не сделал ни шага, не окликнул, не позвал, не побежал, мать-его-за-ногу! — за парнем, который снится теперь ему каждую ночь. Он не верил, что тот вот так запросто уйдет. А он ушел.
Грин никогда, наверное, не признается приятелю, но первые два дня он вылетал из гаража на третьей скорости, чтобы… добраться до станции подземки, бросить «додж» на парковке и сбежать вниз, на платформу… в надежде, глупой, тупой, идиотской надежде — увидеть парня, сидящего у самой стенки с согнутыми острыми углами коленками.
Но Мэтта не было.
Не признается и в том, что на третий день он нашел визитку детективного агентства и через полтора часа подписал контракт на розыск, приложив к договору флешку с данными камер наблюдения в своей квартире.
Нет, только несколько минут… Там, где Мэтт входит и стоит, оглядываясь, в том ракурсе хорошо видно его лицо.
Никогда, ни за что! — не признается в том, что каждый вечер дрочит до умопомрачения, включив через компьютер на плазменную панель в полстены порнуху — себя самого и худого голого мальчишку у своих ног. И все равно сходит с ума от мокрых снов…
«Нью-Йорк — большой город», — говорит старший из детективов, а их двое.
Он стонет снова, как-то по-другому, ниже и болезненнее, Грин опускает глаза и понимает, что сейчас спустит ему прямо в глотку только от того, что видит…
Полотенце давно валяется где-то сбоку. А Мэтт сидит, уперевшись задницей в собственные пятки и разведя колени так широко, что Энди во всех подробностях может разглядеть, как жестко, почти жестоко он отдрачивает самому себе, не выпуская его члена изо рта, до боли вцепившись второй рукой в его бедро… Как дрожат напряженные мышцы худых мальчишеских ног… как по-змеиному танцует все его тело, удерживая двойной ритм — руки и рта… как краснота заливает ему шею и захватывает грудь… как выламывается тонкая поясница и оттопыривается небольшой зад, как будто мало, мало, мало… и чужого пульсирующего, готового взорваться члена, и собственной безжалостно стиснутой ладони, и стонов, и хрипа, и вскрика Энди:
— Мэтт!
Грин еще успевает почувствовать, как по всему стволу, от основания до головки, проходится кольцо туго сжатых губ, а потом просто кричит, содрогаясь в неимоверной силы спазмах, глядя, как его собственная сперма выплескивается мальчишке на лицо…
Как тот ловит одну из струек прямо на язык…
Как выгибается дугой назад, запрокидывая голову и кончая в свою же ладонь…
Как дрожа распрямляется обратно, стирая мутноватые потеки со скул… и слизывая их, чужие вперемежку со своими, залившими пальцы…
«Что это было?» — спрашивает сам себя Мэтт, добравшись на неверных ногах до ванны, открыв воду, опустив в нее обе руки и медленно умывая лицо.
Если кто здесь и был маньяком, так это, кажется, он сам…
Вот этот самый, с сияющими яркой голубизной глазами и воспаленным растраханным ртом…
Красавчик… ах да, Энди, заходит в ванную и останавливается у него за спиной, когда Мэтт уже натягивает толстовку.
Смотрит через зеркало, из-за плеча, шалыми глазами:
— Хочешь кофе?
Мэтт кивает:
— Горький, без сахара и без молока.
На кухне оба молчат, пока кофемашина создает две чашки ароматного чуда. Они даже садятся по разные стороны стойки. Мэтт смотрит как льется кофе, а Энди смотрит на него.
Мэтт чувствует.
Грин подвигает к нему чашку и, тихо кашлянув, говорит:
— Спасибо.
В ответ легкое пожатие плечами.
— Честно говоря, я, правда, звал тебя… пообщаться… ну… посидеть, поговорить…
Мэтт отпивает кофе — божественный, горький и тягучий, как он любит, — и усмехается:
— Значит, денег не будет?
Грин медленно поднимает подбородок, чувствуя, как расправляются опущенные плечи:
— Ты ж не проститутка.
— Нет.
— И я тебя не снимал.
— Нет.
— И разговора о деньгах не было.
— Нет.
Мэтт неторопливо допивает кофе и слезает с высокого барного стула. Он знает, что сейчас уйдет, но одно желание прямо-таки свербит внутри…
— Эй… — Энди удивленно окликает его, но Мэтт подходит прямо к окну во всю стену и, раскинув руки, прижимается грудью к стеклу…
Ему кажется, что только один шаг — и он полетит в этом ночном небе, над сверкающими громадами высоток, выше и свободнее любой птицы…
Энди смотрит, как медленно опускаются тонкие руки, как привычно они расправляют капюшон, снова укрывая золотистую гриву, как ныряют в карманы.
Мэтт проходит мимо него не торопясь, но и не задерживаясь, а Грин не верит своим глазам: он что, сейчас уйдет?
Мэтт останавливается в дверях, морщит нос, вспоминая, как хозяин открывал замок, в пару движений отщелкивает «собачку» и уже на пороге, исчезая за дверью, бросает:
— Спасибо за кофе.
— Что с тобой происходит? — спрашивает Айк у Энди через неделю.
Тот пожимает плечами.
Что происходит? Ничего. Он не сделал ни шага, не окликнул, не позвал, не побежал, мать-его-за-ногу! — за парнем, который снится теперь ему каждую ночь. Он не верил, что тот вот так запросто уйдет. А он ушел.
Грин никогда, наверное, не признается приятелю, но первые два дня он вылетал из гаража на третьей скорости, чтобы… добраться до станции подземки, бросить «додж» на парковке и сбежать вниз, на платформу… в надежде, глупой, тупой, идиотской надежде — увидеть парня, сидящего у самой стенки с согнутыми острыми углами коленками.
Но Мэтта не было.
Не признается и в том, что на третий день он нашел визитку детективного агентства и через полтора часа подписал контракт на розыск, приложив к договору флешку с данными камер наблюдения в своей квартире.
Нет, только несколько минут… Там, где Мэтт входит и стоит, оглядываясь, в том ракурсе хорошо видно его лицо.
Никогда, ни за что! — не признается в том, что каждый вечер дрочит до умопомрачения, включив через компьютер на плазменную панель в полстены порнуху — себя самого и худого голого мальчишку у своих ног. И все равно сходит с ума от мокрых снов…
«Нью-Йорк — большой город», — говорит старший из детективов, а их двое.
Страница 3 из 5
