Опасное лето

— Я ходила по дому и искала себе платье, — рассказывала фрекен Снорк.

— Нашла несколько сотен платьев и ужасно обрадовалась.

Миса издала звук, который мог означать что угодно.

— Может, и тысячу, — продолжала фрекен Снорк.

— Я все смотрела и примеряла, и мне становилось все грустнее и грустнее.

— Неужели! — воскликнула Миса.

— Ну разве все это не удивительно! — сказала фрекен Снорк.

— Понимаешь, их было слишком много. Мне никогда не успеть перемерить их и не решить, какое из них самое красивое. Я чуть не испугалась. Если бы там висело всего два платья, я бы выбрала самое лучшее.

— Это было бы куда легче, — согласилась обрадованная Миса.

— Поэтому я взяла и сбежала из гардеробной, — закончила фрекен Снорк.

Потом они помолчали, наблюдая, как Муми мама накрывает на стол к обеду.

— Подумать только, — сказала фрекен Снорк, — подумать только! Какая тут раньше жила семья! Тысяча платьев! Пол, который вращается, картины под потолком, гардероб, битком набитый вещами. Мебель из бумаги и искусственный дождь. Как, по твоему, выглядели прежние хозяева?

Миса вспомнила чудесные локоны и вздохнула.

А за спиной Мисы и фрекен Снорк, среди пыльного хлама, за бумажной пальмой поблескивали внимательные и блестящие маленькие глазки. Глазки презрительно разглядывали Мису и фрекен Снорк, а потом, скользнув по гостиному гарнитуру, остановились на маме, которая раскладывала по тарелкам кашу. Глазки еще больше потемнели, а мордочка насмешливо сморщилась.

— Обед подан! — закричала Муми мама.

Взяв тарелку с кашей, она поставила ее на пол под пальму. Все бросились к столу и уселись вокруг.

— Мама! — сказал Муми тролль и потянулся за сахаром.

— Мама, ты не находишь… Тут он осекся и выпустил из лап сахарницу, которая со звоном упала на пол.

— Глядите! — прошептал он.

— Глядите!

Все обернулись и посмотрели.

Какая то тень отделилась от стены в темном углу. Что то серое и сморщенное прошаркало по полу гостиной, заморгало от солнечного света и затрясло седыми усами, враждебно оглядывая семью муми троллей.

— Я Эмма, — высокопарно представилась старая театральная крыса.

— Я хочу только сказать, что терпеть не могу кашу. Уже третий день вы едите кашу.

— Завтра утром будет молочный суп, — робко пообещала мама.

— Я ненавижу молочный суп, — ответила Эмма.

— Может быть, вы, Эмма, посидите с нами? — предложил папа.

— Мы думали, что дом всеми покинут, и поэтому… — Дом, — прервала его Эмма и фыркнула.

— Дом! Это вовсе не дом.

Она подобралась поближе к обеденному столу, но не села.

— Может, она сердится на меня? — прошептала Миса.

— А что ты сделала? — спросила Мюмла.

— Ничего, — пробормотала Миса, опустив глаза в тарелку.

— Просто так мне кажется. Мне всегда кажется, что кто то на меня сердится. Будь я самой прекрасной мисой на свете, тогда все было бы иначе… — Ну раз ты не самая прекрасная миса на свете, не о чем и говорить, — сказала Мюмла, продолжая есть кашу.

— Эмма, а ваша семья спаслась? — сочувственно спросила Муми мама.

Эмма не ответила, она смотрела на сыр… Потом схватила ломтик сыра и сунула его в карман. Ее взгляд блуждал по столу и остановился на блинчике.

— Это наш блинчик! — закричала малышка Мю. Она прыгнула на стол и уселась на блинчик.

— Это некрасиво, — упрекнула ее Мюмла и, столкнув сестру с блинчика, почистила его и спрятала под скатерть.

— Дорогой Хомса, — торопливо сказала Муми мама.

— Сбегай и посмотри, не найдется ли в кладовке чего нибудь вкусненького для Эммы.

Хомса умчался в кладовку.

— Кладовка! — возмутилась Эмма.

— Кладовка! Вы называете суфлерскую будку кладовкой! Вы называете сцену гостиной, кулисы — картинами, занавес — занавеской, а реквизит — дядей! — Она раскраснелась, и мордочка ее сморщилась.

— Я рада! — кричала она.

— Я очень рада, что маэстро Филифьонк — вечная ему память! — вас не видит! Вы ничего не знаете о театре, даже меньше чем ничего, у вас нет ни малейшего представления о театре!

— Там осталась лишь старая престарая салака, — сказал Хомса.

— Если это, конечно, не селедка.

Эмма так и выхватила у него рыбку из лапы и с высоко поднятой головой прошаркала в свой угол. Она долго гремела там и, вытащив наконец большую метлу, принялась усердно мести.

— Что такое театр? — обеспокоенно прошептала Муми мама.

— Не знаю, — ответил папа.

— Похоже, что нам следует этим поинтересоваться.

Вечером острый запах цветущей рябины заполнил зал. Птички порхали под самым потолком, охотясь за пауками, а малышка Мю повстречала на ковре в зале большого страшного муравья. Только теперь все заметили, что театр плыл уже в лесу.

Все пришли в сильное волнение. Забыв свой страх перед Эммой, они сгрудились у самой воды, разговаривая и размахивая лапами. Они привязали дом к большой рябине. Муми папа прикрепил канат к своей палке, а палку воткнул прямо в крышу чулана.

— Не смейте разрушать суфлерскую будку! — закричала Эмма.

— Это, по вашему, театр или пароходная пристань?

— Вероятно, это и в самом деле театр, раз вы, Эмма, так утверждаете, — смиренно сказал папа.