Операция

Бушрут ловко орудовал спринцовкой. Рана наконец обнажилась полностью — разрез был глубокий, скальпель Эштона рассек и кожу, и слой подкожной клетчатки, и мышечную фасцию… Вот только в нужном ли направлении? Эштон вновь вооружился ватным тампоном и тщательно, добиваясь стерильной чистоты, обтер края раны спиртом; Антиплащ сильно вздрогнул — видимо, несколько капель жгучей жидкости попали в открывшийся раневой канал.

— Это обязательно, да — лить в рану неразбавленный спирт? — со стоном прошипел он.

— Нет, не обязательно, — невозмутимо отозвался Эштон. — Можно еще прижигать рану каленым железом. Или заливать пулевое отверстие кипящим маслом — в Средневековье так и делали, между прочим, чисто в качестве дезинфекции. О том, сколько народу умерло непосредственно от ранений, а сколько — от подобного лечения, летописи скромно умалчивают… Поэтому — не дергайтесь! Постарайтесь, по крайней мере. — Он взял пассатижи и аккуратно извлек из раны несколько сгустков крови и волокон шерсти от водолазки, которые пуля вдавила внутрь; потом, раздвигая упругие слои плоти острием скальпеля, внимательно осмотрел поврежденные стенки раневого канала: всю эту грязь придется сейчас еще иссекать… Срезать, грубо говоря, напрочь все нежизнеспособные ткани: кожу, подкожную клетчатку и волокна мышц — до появления их нормальной окраски и точечного кровотечения, то есть миллиметра на 2 — на 3. Да-да, вот прямо так, по живому, этим самым скальпелем, черт возьми! Антиплащ дрожал все сильнее и, мыча сквозь зубы, прерывисто хрипел; стараясь не обращать на него внимания, Эштон осторожно прощупал кончиком плоскогубцев дно разреза — и тонкие губки пассатижей почти тут же коснулись чего-то твердого… Кость? Эта проклятая пуля должна быть где-то здесь… Ладно. Если пациент будет вести себя смирно…

Черта с два!

Прерывая осмотр, Антиплащ глухо взвыл — и рванулся, отчаянно, неистово, бешено, точно дикий зверь, попавший в капкан и окруженный кольцом беспощадных врагов. По телу его пробежала крупная судорога; он извернулся — и, наверное, пнул бы доктора Эштона ногой в живот, если бы тот не успел вовремя отскочить.

— Держите его, черт возьми! — яростно рявкнул Эштон. — Я тут до утра ничего не найду, если он будет брыкаться, как теленок!

Квага и Мегавольт, обливаясь холодным потом, навалились на главаря с удвоенной силой. Эх, была не была… сжав зубы, Эштон крепко стиснул рукой дрожащее плечо пациента и решительно запустил в глубину раны указательный палец. Это было грубо и безжалостно — но другого пути найти застрявшую в «слепом» конце канала пулю и наконец хоть как-то закончить проклятую операцию он не видел… Он решительно прорвался сквозь вялое сопротивление истерзанной плоти и даже, кажется, кончиком пальца успел нащупать в глубине раны что-то маленькое и твердое…

— Хватит! Хватит! Я не могу! Я больше не могу! — Антиплащ ужасно закричал, хрипло взвыл от нестерпимой боли и вновь рванулся — с такой силой, что удержать его не было никакой возможности… отшвырнув от себя окончательно перепуганных дружков, он скорчился на диване, подтянув колени к животу, съежившись и обхватив себя здоровой рукой, дрожа всем телом, хрипло выкрикивая сквозь рыдания бессвязные подсердечные ругательства. Его землисто-серое, измученное лицо было мокро не то от пота, не то от слез; он задыхался от боли, его трясло, и било, и колотило так, что зубы клацали у него во рту, точно кастаньеты.

Эштон, отшатнувшись, тяжело перевел дух. Не сказать, что он был очень уж удивлен, скорее — рассержен и раздосадован… и продолжать работу в таких условиях не видел ни малейшей возможности. Ну что ж, признался он себе, в сущности, чего-то подобного и следовало ожидать.

— Ну да, ну да, — вполголоса, тоном глубочайшего удовлетворения произнес он. — Я так и знал.

— Ч-что? Ч-что «в-вы знали»?! — заикаясь, хрипло выкрикнул Антиплащ. Подбородок его жалко дрожал, светлые всклокоченные волосы слиплись надо лбом «стрелками», из уголка рта текла струйка крови от прокушенной в пароксизме боли губы — и он судорожно дернул шеей, сглатывая эту постыдную кровавую слюнку. Лицо его было перекошено от страдания, губы прыгали, и несчастная искромсанная рука непроизвольно тряслась и подергивалась, отчаянно прижатая к вздымающейся груди. «Коновал чертов! — читалось в его исполненных муки и ненависти воспаленных глазах. — Мясник, садист, гестаповец, палач, чтоб тебя! В тебя бы вогнать кусок свинца, а потом полосовать тебе скальпелем открытую рану, да еще и ковыряться в ней плоскогубцами и запускать туда длинные беспардонные пальцы… вот я бы на тебя тогда посмотрел! Ух, как бы я на тебя полюбовался, скотина!»

Щеки его блестели от непрошенных и оттого еще более злых слез.