Опоздавший

Прикосновение к тыльной стороне ладони заставило его заметно вздрогнуть. Чужая кожа на ощупь была сухая и твердая, чуть теплая, словно покрытая слоем промерзлой земли — таким должно быть прикосновение мертвеца, а не пышущего жизнью человека.

— Я вижу, вам не хочется уходить, — Мартин вздрогнул снова, на этот раз менее явно. Создавалось впечатление, что незнакомец читал мысли, быть может, так и было. — А мне, повторюсь, одному никак не расправиться с этой махиной… да и вечер значительно быстрее течет в компании. Ну, не мнитесь на месте, присаживайтесь, позвольте уж себе отдохнуть за чужой счет. Как, говорите, ваше имя?

Мартин покинул кабак лишь поздней ночью, как и собирался.

За время бесхитростного разговора выяснилось, что странного человека звали Ричардом. Ричард был, разумеется, потомственным англичанином, прожил, с его слов, «чертову кучу лет», не мыслил себя без одуванчикового вина и продал последние фамильные ценности, чтобы выжить денек-другой в этом проклятом городе. Он не пытался искать работу, а только бродил по мощеным улицам, насвистывал, рисковал собственной шеей и не уставал сокрушаться по поводу отсутствия в Деймосе всячески приличной выпивки. По его же словам, трагедия состояла в том, что в настоящем мире («а не в этой вашей коробочке») сейчас догорали последние дни лета, в судорогах корчился удивительно душный для дождливой, но обычно свежей Англии август, из последних сил проливалось на землю солнце. Провожать лето хотя бы без одуванчиков, если уж не нашлось хорошо настоявшегося вина, Ричард категорически не умел, поэтому в течение рассказа его не по-английски смуглое лицо то и дело принимало потерянное выражение (однако ни разу больше не возвращалось к той пугающей ожесточенности). Никакой более серьезной проблемы у него не было и, вроде как, быть даже не могло.

Мартин, конечно же, быстро сообразил, что завел знакомство с патологическим лгуном, однако, захваченный летом, душным, солнечным, желтым, дождливым, сырым, горячим и холодным, никогда не похожим, все время разным, на следующий день он вновь обнаружил себя сидящим напротив Ричарда, с упоением слушая все новые и новые рассказы. В этом человеке было что-то магическое, магнетическое, до страшного притягательное: невозможно было не обратиться в слух, когда он начинал говорить, невозможно было остаться равнодушным, он не оставлял даже ни единой возможности усомниться в своей искренности. Ходячей книгой, вот кем он был, этот Ричард; душа рассказчика, писателя, художника, путешественника пряталась в нем, мятежная и рвущаяся вперед, всегда куда-то вперед. Однако его ничуть нельзя было назвать возвышенным, нет, даже на мгновение. Скорее уж наоборот, он походил на старого оборванца, языкастого крестьянина, в лучшем случае шута или циркача со смутным прошлым. Вот только что-то слишком пронзительное пряталось в его на вид простодушной приземленности, изредка словно нечаянно перебиваемой аристократичными замашками — и он становился тогда еще живее.

Интереснее прочих была история его ежегодного прощания с летом — в ней совершенно не видны были швы между истиной и ложью, и иногда Мартину даже начинало казаться, что, может быть, это единственная рассказка, которую Ричард не придумал, а действительно выудил целиком и полностью из собственной жизни.

Впрочем, до нее они дошли не сразу. На четвертый день с первого их пересечения Мартин заканчивал работу второпях, надраивая тарелки в стороне от любопытных глаз посетителей, и, честно говоря, не ожидал встретить Ричарда очередной раз, да и не удивился бы, если бы у того кончились деньги. Однако ж, явился.

Мартин заметил его уже на выходе из кабака, случайно выцепил взглядом ало-серую шевелюру в сборище пьяных транжир, играющих на деньги, зубы, услуги, жен и все подряд, плотно скучковавшихся за двумя сдвинутыми столами. Эта компания не вызывала у него ровным счетом никаких положительных эмоций: поморщившись, он решительно распахнул дверь и последовал по быстро темнеющей улице прочь.

Ричард нагнал его спустя один квартал, практически вприпрыжку подбежал сзади, поравнялся, слегка взмахнув рукой в приветственном жесте; с лица его не сползала почти снисходительная, но крайне радостная улыбка; он совершенно не создавал впечатления взрослого человека. Мартин вновь убедился, что у его нового знакомца был удивительно зоркий глаз и редкая стойкость к алкоголю (он ни капли не пьянел, хотя все к тому располагало).

— Никак спешишь куда-то? — вечером предыдущего дня они уже перешли «на ты».

— Нет. — Холодно ответил Мартин, но после секундной задержки с извиняющейся интонацией уточнил: — Не совсем. Сегодня полнолуние.

Ричард задорно сверкнул глазами и протянул понятливое «А-а».

— Так ты, значит, юный волк?

Мартин удостоил его кратким кивком. Распространяться про свой «недуг» он не любил, но сегодня чувствовал странную необходимость пробежаться лапами по земле. Спина зудела от нетерпения.

— Значит, и окрестности знаешь, вон оно что, наверное, и лес весь прочесал, а ведь ни словом не обмолвился.