От чего дома не разрушаются

— Жаль домик, без хозяина совсем разваливается, — сказала я соседке тете Тане, проходя с ней вместе мимо этого дома.

— И это хорошо, что разваливается, значит нет в нем призраков. Хуже, если дом годами целым остается — верный признак что нечисто там, — произнесла тетя Таня.

— Почему это? — спрашиваю.

— Мне еще моя бабушка рассказывала. Жила она в Белоруссии в небольшом селе. Время было послевоенное, много домиков стояло заколоченных — ничьих. В одном из таких домиков и поселилась семья цыган. Поселились на беду соседям. У цыгана и цыганки было шестеро детей — мал мала меньше. Отец семейства частенько вместо хлеба угощал их оплеухами да затрещинами, и во дворе их частенько стоял крик и плач. Дети были вечно голодные и грязные, на людей смотрели исподлобья и воровали все подряд в садах да в огородах людских. Сердобольные люди жалели детей, но открыто это делать боялись, — это еще больше сердило цыгана, поэтому прятали кусочки хлеба где-нибудь в траве или сене, а дети находили поклажу.

Так и жили, пока одна молодка не зазвала к себе крохотную цыганочку и не подарила ей старое платье своей дочери. Малышка радостная побежала домой, где ее встретили совсем не ласково. На другой день цыгане собрали свои пожитки в узлы, запрягли подводу и уехали, ни с кем не попрощавшись. Дом их опустел, и люди вздохнули с облегчением. Но через время люди стали замечать странные вещи: нет-нет, да и слышалась в доме цыганская речь, что-то падало, скрипело, стонало. По вечерам в грязных окошках прохожие видели огонек, а если мимо дома проходил чей-то пес, он обязательно поднимал к небу свою морду и протяжно завывал. Дом очень скоро приобрел славу проклятого места и его стали обходить стороной. Дом зарастал сорняками, а в его трубе поселились совы, но в остальном он оставался цел и не гнил, не ветшал, не рушился и так целых десять лет.

Но вот однажды повздорили муж с женой, женщина и выдворила своего мужика из дома. Деваться тому было некуда, вот и решил он переночевать в проклятом цыганском домике, все-таки крыша над головой. Залез он в дом, разгреб мусор, да и завалился спать, так как был пьяненький. Проснулся от того, что ему на лицо что-то капает. Смотрит — девочка возле него сидит лет пяти и плачет, слезы ему на лицо капают. «Холодно, дяденька, ой холодно», — сказала она и, подойдя к противоположной стенке, исчезла. «Чур, меня!» — заорал мужик и из дома выскочил как ошпаренный. Хмель, как рукой сняло, и он долго рассказывал своей жене, что с ним произошло в том доме. Жена его разнесла весть о призраке девочки по всему селу. Люди кто верил, кто нет, и тут одна бабка, которая ближе всех жила к цыганскому дому вдруг вспомнила.

— А ведь когда цыгане уезжали, детей на бричке было пятеро, а не шестеро, — сказала она.

— Чего ж ты сразу-то не сказала, — напустились на нее все.

— Да побоялась я, мало ли как у них у цыган то, — ответила баба.

Собралась толпа, да и двинула к дому. Двор зарос и одичал. Внутри хаты полно паутины и пыли, старая печь, осталась даже кое-какая кухонная утварь. Видно было, что хозяева собирались впопыхах, взяв самое необходимое.

— Где видел девочку? — спросили у мужика.

— У этой стены.

Стена была поштукатурена добротно в отличии от остальных, и это было подозрительно. Кувалдой стали разбивать ее и вскоре наткнулись на детский скелет. На нем сохранились остатки платьица и длинные волосы. Люди ошеломленно смотрели на находку и крестились.

— Вот ведь сукин сын, перестарался избивая дочь.

— прошипела женщина, узнавшая платьице, которое подарила цыганочке много лет назад. Найти бы его да посадить.

— Нужно похоронить дитя по-христиански, — сказала бабка.

И тут вдруг вспомнили, что даже имени девочки не знают. Назвали ее Ксюшей, и похоронили на местном кладбище. Люди после этого ходили сами не свои, им ничего не оставалось, как носить полевые цветы на могилку Ксюши. Дом с тех пор успокоился и стал медленно умирать, в нем больше не слышалась цыганская речь, не блестел огонек, и собаки больше не выли, проходя мимо. Провалилась крыша, отошли углы, просел фундамент. Никто не знал, почему дом вдруг так резко разрушился. Вот такую историю рассказала мне бабушка, а я потом где-то прочла, что при строительстве замков и крепостей в стены обязательно замуровывали живых людей, считая, что такое строение будет стоять нерушимо.

— Ой, теть Тань, у меня от Вашего рассказа мороз по коже, — сказала я, косясь на заброшенную усадьбу.

— Так я же и говорю — хорошо, что дом разваливается, значит не на костях стоит, — как-то даже весело ответила Татьяна и, махнув мне рукой, ушла к себе во двор.