Однажды на одной из городских свалок, где в лужах подозрительного цвета неаппетитно благоухают выброшенные человеком на обочину жизни продукты, встретились селедочная голова, пар рыбешек копченой мойвы с истекшим сроком годности и зеленоватый кусок сыра. Они считали себя везунчиками — ведь сейчас им была доступна королевская роскошь неспешных бесед, любования закатами, общения с облеплявшими их труженицами-мухами, приносившими подобно газетам, вести из Мира на эту Обочину Истории.
1 мин, 26 сек 11332
День за днем селедочная голова, рыбешки мойвы и кусок сыра вели философские беседы, имевшие своей целью (все это прекрасно понимали) вывод о том, что огромные кучи гниющего мусора — прекрасная альтернатива быстрой и болезненной смерти меж челюстей человека. Они часто обсуждали Акт собственного Творения, вспоминая об огромных цехах с гремящими машинами (селедочной голове, впрочем, припомнился только маленький полуподвал с грязноватыми ящиками, бочками с рассолом и работягами-таджиками). Примечательно, что дальше цехов ни бывшая селедка, ни мойва, ни сыр не помнили ничего. В воспоминаниях рыбы не было морских просторов, синих волн, огромных китов и белоснежных страшных птиц — символа самой смерти. А сыр никогда не ощущал себя рождающимся белоснежно-ароматной теплой пенной струей из вымени своей Матери-Коровы.
Так проходили дни, и продукты уже стали забывать о конечности своего бытия. Да, на сыре образовалась пушистая плесень (мойвы хихикали и утверждали, что старикана это только украшает), бывшая селедка издавала жуткий амбре (впрочем, ни слишком заметный, ибо так в этом месте пахло всё), но ни у кого из них не было конечности бытия. Они по-прежнему праздновали Жизнь (или то, что они ею называли). А потом над пристанищем бывшей селедки, мойв и сыра появилась огромная белая птица с хищным взглядом. Она начала снижаться и запаниковавшие мойвы вкупе с селедочной головой молчаливо завопили. Они вспомнили то, что было до момента, который они считали своим рождением — море, соленую пену и этот хищный взгляд. Тысячи смертей, которые смотрели на них из этих глаз.
Птица упала вниз и на лету выхватила из кучи гниющего мусора крошечную рыбку. Вторая кричала ей вслед (о, какие чувства переполняли ее: ненависть к птице, беспомощность и… облегчение о того, что снова «пронесло»… «Я люблю тебя! Покойся с миром!». Но ответом ей был лишь свист крыльев приметившей следующую жертву и уже снижавшейся птицы.
Так проходили дни, и продукты уже стали забывать о конечности своего бытия. Да, на сыре образовалась пушистая плесень (мойвы хихикали и утверждали, что старикана это только украшает), бывшая селедка издавала жуткий амбре (впрочем, ни слишком заметный, ибо так в этом месте пахло всё), но ни у кого из них не было конечности бытия. Они по-прежнему праздновали Жизнь (или то, что они ею называли). А потом над пристанищем бывшей селедки, мойв и сыра появилась огромная белая птица с хищным взглядом. Она начала снижаться и запаниковавшие мойвы вкупе с селедочной головой молчаливо завопили. Они вспомнили то, что было до момента, который они считали своим рождением — море, соленую пену и этот хищный взгляд. Тысячи смертей, которые смотрели на них из этих глаз.
Птица упала вниз и на лету выхватила из кучи гниющего мусора крошечную рыбку. Вторая кричала ей вслед (о, какие чувства переполняли ее: ненависть к птице, беспомощность и… облегчение о того, что снова «пронесло»… «Я люблю тебя! Покойся с миром!». Но ответом ей был лишь свист крыльев приметившей следующую жертву и уже снижавшейся птицы.
