Отправление задерживается

— Да, но в ненужных ему самому делах, в учёбе или домашних обязанностях, которыми его заставляли заниматься другие. Рон самый упёртый из нас троих, и многие запреты для него так и остались навсегда. Он смог принять их нарушения другими ради дела, как моё использование непростительных, но сам — ни-ни. Если бы я всерьёз после победы решил отобрать тебя у Рона — значит я прогнил насквозь и предал даже память о том мальчишке, который приехал в Хогвартс и без страха и упрёка был готов бороться и за общее благо, и за жизни других… Какие бы причины твоей смены Рона на меня ни приводились, многие всё равно подумали бы, что мы трахались все эти годы, таили зло за предоброе и наконец отомстили, а опаивание зельями придумано как предлог… А ты разве не проверялась?

— Ещё как! Ведь явно же было — не люблю, а волнует и тянет к нему. Не нашлось на мне и во мне ничего, ни морочащих заговоров, ни заклинаний, ни следов амортенции. Разве что были когда-то слабенькие зелья, но от них давно не осталось никаких следов и никакого влияния задолго до момента проверки. В правоохранение во многом поэтому перешла.

— Архивы?

— Да. Искала экзотику, незаметные воздействия. Ничего. Кроме империо.

— Принуждение не создаёт любовь, как и амортенция. Зато со стороны видна неестественность поведения и, самое главное, чувств. Ты же вела себя естественно, как знакомая мне Гермиона Грейнджер. Только увлечённая Роном Уизли.

— А если у меня был приказ «добиться Рона»?

— Добивалась бы привычными методами, как училась. Страшно и беспощадно, без намёков и сомнений. И главное — бесчувственно, неискренне.

— Так как насчёт моего заявления тогда о принуждении зельями и каким-нибудь магическим долгом?

— Долг зависит от отношения. Его можно тупо не признавать, как Снейп или Малфой. А что, были намёки от Рона?

— Попробовал бы: Империо, и он бы сам себе яйца сектусемпрой, чтобы не пришить обратно, отрезал.

— Сурово и с преувеличениями, но Рон, зная тебя, наверняка всё это понимал…

— А про зелья?

— Сказал бы: «Ну и что?» Ты раньше не восставала против того, что Молли ими Артура кормила. И против наводнивших самопальными составами Хогвартс близнецов. Не непростительное же, простое возбуждающее, аналог маггловской виагры, если не просрочено. Волю и здравый смысл не отключает, бросаться взасос и лезть в трусы при всех не заставляет. Никакая искусственная похоть не заставила бы тебя лечь в постель с каким-нибудь Гойлом. Но даже если и заставила разочек, то потом-то ты всё проанализировала бы и поняла. Если не возмущалась и не уходила — значит нравилось. Какой смысл спасать принцессу от разбойника, если она даже не намекает мне, что считает жизнь с ним пленом и трагедией? Тебе никто не мешал бросить Рона. В конце концов — это твоя жизнь. Я не отрицаю, что любовное зелье нам с тобой давали, иначе в чистой амортенции Слизнорта мы бы третьего запаха не унюхали. Но немного. А кто, когда и на кого — не имею представления. Может, в качестве шутки. Просто посмотреть на нашу реакцию. Или даже друг на друга, но волевыми усилиями мы их проигнорировали.

— Понятно. Всё по тому принципу, с которым я безуспешно боролась в Министерстве. Убили тебя, ограбили, опоили зельями без применения запретной магии — значит плохой или слабый волшебник, раз защититься не смог.

— Всеобщее убеждение о ненаказазуемости светлой магии декретом Министерства не отменить. А защита проста — за тобой должна быть сила, которой опасались бы.

— Если ты один, ты — никто. В лучшем случае ценная добыча. Как я для Рона.

— Вообще-то странно вести с тобой разговор в таком ключе, в волшебном мире на нас постоянно давит магия всяческих отвлекающих чар. Те же конфундусы на множестве мест и предметов. Нашу детскую любознательность загнали в рамки, мы вроде бы помнили, но не могли использовать даже уже известные нам вещи в жизни. Заканчивался учебный год, и все его уроки и прочие достижения оказывались для нас прошлым, причём совершенно никому неинтересным. Зачем маяться дурью с поиском места для занятий на пятом курсе, когда нам известны минимум два таких — тайная комната и подвал, где хранили философский камень. Рассказывая чадам наши приключения, я вдруг с удивлением убедился, какими чудовищно, просто катастрофически нелюбопытными и зажатыми детьми были мы. Абсолютно уверен, что меня и тебя обливиэйтили и морочили направо и налево.

— Не поняла.