Отвергнутые

До войны она не умела молиться — лишь там, сполна хлебнув свою беззащитность и неуверенность в шатком будущем, когда невозможно было определить, оборвётся твоя жизнь или нет, она поняла, что нуждается в незримой и безмолвной, но вечно присутствовавшей рядом защите.

Наверное, только тогда, на войне, Мартель поняла, что это означает — бороться.

Война закалила её, пустынный ветер высушил глаза, руки, которым так часто доводилось сжимать железо и сталь, загрубели, охрипший голос стал отрывисто-резким. Потому что веснушчатой девчонке с не такой уж богатой фермы, несчастной любящей наследнице, вызвавшейся на фронт вместо хромого отца, на котором держалось всё хозяйство, и пятнадцатилетнего, ещё не дошедшего до призывного возраста братишки, слишком рано стало ясно: иначе выжить нельзя.

А Мартель — похудевшая и уставшая солдатка-маркитантка, ничем, кроме живого взгляда, не напоминавшая прежнюю сельскую девушку — хотела жить. Она знала, что если богу будет угодно и ей выпадет прожить долгую жизнь — она постарается, чтобы её детям не довелось пережить всё то, что видела, пропустила через себя струями тока дурная мать; она хотела родить и вырастить своих детей и увидеть, как они становятся на ноги. Она хотела снять солдатские ботинки, чтобы босиком пройти по траве, и отпустить остриженные выгоревшие волосы — так, чтобы их можно было вновь заплести в привычные косы.

Но одно она ощутила несомненно чётко, когда во время предвещавшего смертельную агонию жгучего, содравшего с земли кожу взрыва при атаке осколок от противопехотной мины, заставив исцарапанные пальцы судорожно разжаться и выронить автомат, хрустко взрезал её тело: этого всего не случится.

Мартель плохо помнила, чем закончилась та её жизнь, да и не горела особым желанием вспоминать каждый отпечатавшийся в памяти миг страданий, превратившийся в вечность. Под ладонями, судорожно, в болезненной агонии метнувшимися к ране, толчками пульсировала вытекающая кровь, скользил согревшийся от её тела горячий оплавленный металл. Вдалеке не вопил — выл раненым волком от невыносимой боли весёлый капитан Ламме, но помочь ему Мартель не смогла бы, даже если бы и захотела, кое-как поднявшись на дрожащих локтях и хрипло выдирая из пересохшего горла слабый оклик, — она ослепла от боли, уши заложило, её била судорожная лихорадка, а палящее солнце заволокли багровый туман, боль и полумрак, и ей казалось, что она даже не слышит собственного крика. Девушка отхаркивала клочья замершего выдоха, с трудом осознавала, что её пытаются оттащить подальше, беспомощно и бессознательно хваталась за осколок, режа себе ладони, а уходящий куда-то прочь мутный слух выхватил несколько фраз.

— Девочке конец. Жалко, славная была.

— А может, вытащат-таки?

— Глаза разуй, её чуть не пополам разорвало. Вся брюшина распорота…

А перед окончательным забвением промелькнул последний приговор:

— Даже если белые береты заберут её и вылечат, ребёнка ей уже вряд ли понести.

Мартель грустно улыбнулась самой себе, осторожно проводя пальцами по грубо взрезавшим плоть шрамам.

— Может, это и правильно, да?

… Я не в ладах с судьбою

И c самим собою —

Знала б ты, в какой я омут влез.

Когда она выползла из гулкого и липкого сонного состояния, на смену, приняв на себя скучную, но в чём-то приятную обязанность присматривать за непослушным огнём, заступил патрон.

Грид сидел у костра, пристроив голову на нервно обхвативших колени руках, и смотрел, как в огне догорает последний редкий пепел, безразлично поднимаясь вверх и потухая на ветру. На скуластом лице блуждало неопределённо-усталое выражение, но напряжение внутренне натянутых струн выдавали обострённо проглядывающие сквозь кожу сухожилия на кистях, переплетённые тёмными венами.

Мартель, приподнявшись на локте, рассматривала свернувшееся на его левом запястье, намертво въевшееся в кожу клеймо, которое прежде видела не один раз, но почему-то именно сегодня оно необъяснимо приковывало к себе взор: винно-красная, в неверном свете костра почти чёрная диковинная змея, обернув кольцом хитро переплетённую шестиконечную звезду, обнажала клыки, стремясь вонзить их в собственный, вечно ускользающий хвост.

Перехватив любопытный взгляд подчинённой, Грид ухмыльнулся, блеснув острыми белыми зубами.

— Что, красиво?

— Змея, которая стремится сожрать саму себя. К чему это? — Мартель не сводила глаз с, казалось, мерно дышащей твари, отпечатанной на бледной руке.

— Клеймо. Твоя двоюродная сестрёнка каждый день напоминает мне, кто я такой.

— Это было больно? — Вопрос прозвучал против воли самой Мартель.

Грид передёрнул плечами.

— Она была всегда, как я себя помню. До сих пор интересно, почему именно рука, — перехватил он незаданный, но ощутимо повисший в колком лесном воздухе вопрос. — Скорее всего, чтоб видел каждый день. И помнил.

— Должно быть, это тяжело. Каждый день вспоминать, что ты — не тот…