Отвергнутые

— А я не хочу забывать, — почти прошипел он и, расцепив нервно скорченные холодом пальцы, начал развязывать кожаные браслеты на запястьях. — Посмотри, Мартель… — Блестящие тёмные полоски кожи соскользнули в траву задушенными змеями. — Вот это я получил, когда поднял бунт.

Рваные рубцы, охватившие широкие запястья, подобно выжженным на плоти отпечаткам кандалов, ало и веско темнели в горячем полумраке.

— Шрамы… — Мартель словно увидела всё, что предшествовало их появлению на руках, и её болезненно передёрнуло крупной дрожью. — От них же можно избавиться. Тем более…

— Ты не слышала? — Грид был серьёзен, ярко отражавшие огонь глаза невидяще застыли, зрачки почти превратились в щели. — Я жаден, как никто. Таким меня создали. И я не хочу… не могу потерять то, что в моей власти. Я не хочу того, чтобы воспоминания о пытках остались достоянием тех, от кого я отказался. Мне нужна эта боль. Слышишь? — Он сжал кулак, и потемневший рубец ещё сильнее врезался в натянувшуюся кожу. — Я храню память о тех днях. У меня нет больше ничего, но за своё имущество я выдеру все зубы и кости. У меня — нет.

— А мы? — тихо спросила Мартель.

— И вы. — Впервые за вечер на по-южному грубовато-остром лице Грида расцвело подобие слабой простодушной улыбки. — У нас дорога одна. Разве у вас есть что-то ещё, кроме боли и памяти? Не будь у вас этого, разве вы бы пошли за мной? Разве поверили бы бездомному бунтовщику без прошлого и будущего?

Нет, подумала Мартель.

— Значит, так оно кому-то угодно, — словно обращаясь к самой себе, прошептала она.

— Не кому-то, Мартель, — одёрнул Грид. — Нам. Я хотел большего и поплатился за это, вы все тоже… — он оглядел заснувших, уставших после долгого перехода оборванных химер, — но разве это останавливает кого-то?

— Всякое бывает. — Мартель улеглась на жёсткий мох. — Мы с тобой ещё поживём.

Грид молчал, рассеянно глядя сквозь неловко пляшущее на углях пламя и ломая об потёртое колено сухой хворост, то и дело подбрасывая костру свежую пищу.

В алых отсветах огня чёрная змея, шевелящаяся на нервно натягивающихся жилах, казалось, оживала, ещё крепче вгрызаясь в свой измочаленный хвост и заключая шестиконечную звезду в прочный душный плен, а маленькие глаза пылали, будто отражая пламя преисподней.

Мартель, покрепче свернувшись на тёплом мху и подсунув ладонь под голову, засыпала, из-под локтя глядя на небрежно и ловко работающие руки Грида — завёрнутые рукава дорожной куртки обнажали их до локтей, перехлёсты сухожилий и мышц натягивались и снова замирали, чёрная тень то и дело накрывала их, будто растворяя в ночном небытии.

Эти руки, безжалостно заклеймённые памятью прошлого, могли быть жестокими и смертоносными — затянувшись в сросшийся с мясом и костями чёрный щит, они рвали горло чужакам, ломали крестцы и хребты. Эти руки, перехватившие топор или пилу, так ловко управляясь с ними, точно родясь для обычного деревенского труда, могли быть работящими. Эти жилистые руки, которыми он придерживал её, не давая упасть и совершенно не обращая внимания на её остывающую кровь, залившую его плечо и локоть, которыми утешительно обнимал, ограждая от ночных кошмаров, которыми нетерпеливо отталкивал в тень, выдирая из пекла боя, могли быть ласковыми. Руки сильного, крепкого, уверенного в себе мужчины…

Чем же ты от нас отличаешься, если не брать в расчёт твою бесконечную жадность, сквозь сон думала Мартель. Горячий, нетерпеливый, алчный мужик, опальный бунтарь, клеймёный беглец, нашедший защиту в злых колкостях и верном телу абсолютном щите…

Скажи мне, чем?

V. Васильки

Босымi нагамi па расе -

Я сцюдзёнай расы не баюся;

Чэрпаю я сiлы, велiчныя сiлы

З Мацi-зямлi.

Прос­нувшись на за­ре — сол­нце ед­ва выг­ля­дыва­ло из-за ле­са, ка­са­ясь ма­лино­выми лу­чами бе­лой, вь­ющей­ся вверх до­роги, — Мар­тель, от хо­лода наб­ро­сив на пле­чи ус­певшую про­сох­нуть за ночь, выс­ти­ран­ную ве­чером ру­баху, тай­ком по­бежа­ла к ручью.

Вста­вать ра­но Мар­тель при­вык­ла ещё с прош­лой де­ревен­ской жиз­ни, уже в че­тыре ут­ра под хрип­лый вопль веч­но сло­ня­юще­гося без де­ла пе­туха, ког­да да­же ле­том сол­нце тол­ком не вы­ходи­ло из-за из­ло­ман­но­го кры­шами и де­ревь­ями го­ризон­та; на­до бы­ло от­пе­реть са­рай, по­до­ить ко­ров, раз­бу­дить бра­тиш­ку, чтоб он, не сло­ня­ясь без де­ла по про­сыпа­юще­муся дво­ру, пог­нал скот на вы­пас. Дел хва­тало по гор­ло, и да­же те­перь, при их от­сутс­твии, она ма­ялась, ког­да ут­ром при­ходи­лось спать по­дол­гу, и ис­крен­не одоб­ря­ла пра­вило вы­бирать­ся в путь ут­ром, по ро­се, пос­ле треть­их пе­тухов. Да и, че­го уж гре­ха та­ить, внут­ри от од­ной толь­ко лип­кой мыс­ли о не­радос­тной пер­спек­ти­ве умы­вать­ся ря­дом с муж­чи­нами го­лой по по­яс что-то не­хоро­шо скру­чива­лось, ду­шило и на­гоня­ло мут­ную от­ча­ян­ную крас­ку.