Отвергнутые

— Сол­нце взош­ло, — вер­нул Мар­тель в ре­аль­ность де­лови­то при­кинув­ший на глаз ран­нее вре­мя Грид. Его гла­за сно­ва ста­ли преж­ни­ми, яр­ки­ми и свет­лы­ми, толь­ко уз­кие ко­шачьи зрач­ки бы­ли чуть ши­ре обыч­но­го. — Ре­бят на­до бу­дить.

Сколь­ко де­сяти­летий ты да­ёшь нам при­ют, по­рой не­лас­ко­вая и су­ровая, неп­ри­хот­ли­вая, ра­зос­тлав­ша­яся под сол­нцем зер­ка­лами бес­край­них, вол­на­ми сте­лющих­ся по­лей и лу­гов амес­трий­ская зем­ля? Сколь­ких ты при­няла в свой веч­ный на­дёж­ный при­ют, сколь­ко пеп­ла от­жи­тых, рас­тво­рив­шихся в ти­шине ве­ков лет впи­тала в свою ис­терзан­ную бед­ную поч­ву, сколь­ко пе­реви­дала на сво­ей дол­гой, мол­ча­ливой и в то же вре­мя раз­ди­ра­ющей­ся кри­ком ис­се­чен­ных лёг­ких жиз­ни?

Зем­ля, за­во­ёван­ная у чу­жаков, не­охот­но пе­рете­ка­ющая из бес­ко­неч­ных до­лин в уп­ря­мые, об­ломлен­ны­ми в без­на­дёж­ном сра­жении за собс­твен­ное мес­то зу­бами тор­ча­щие гор­ные хреб­ты и пи­ки, веч­но за­несён­ные сне­гом, прис­по­собив­шая, по­доб­равшая под се­бя упор­но-злых в ра­боте и спо­рых в ве­селье лю­дей с ру­сыми, вы­сушен­ны­ми и вы­белен­ны­ми сол­нцем во­лоса­ми, зак­ры­вав­ши­ми по­тем­невшие по вес­не шеи, с за­горе­лыми до лок­тей ру­ками, — дашь ли ты при­ют всем тем, ко­му боль­ше не­куда ид­ти, кро­ме как в без­на­дёж­ной моль­бе па­дать на ко­лени пе­ред то­бой, зе­лёная и хо­лод­ная зем­ля, зак­лю­чён­ная в чёт­кий знак выд­ранных с клочь­ями, заб­ранных гра­ниц, ведь оди­ноких лю­дей так бес­ко­неч­но мно­го, их сот­ни, де­сят­ки, ты­сячи? Нес­час­тная амес­трий­ская зем­ля, чьё бу­дущее зас­ти­ла­ет пе­пел и дым от­гре­мев­ших нес­конча­емых войн, ко­торая, как лос­кутное оде­яло, ве­ками об­раста­ла всё но­выми об­рывка­ми тер­ри­тории со­седей, зах­лё­быва­ясь не ус­пе­вав­шей ос­ты­вать гус­той кровью, за­ливав­шей чис­тые по­ля от­ше­лес­тевше­го май­ской лис­твой мо­лодо­го вре­мени, нас­квозь боль­ная зем­ля, вспо­ротая об­ло­ман­ны­ми но­жами де­зер­ти­ров, жал­ко за­капы­ва­ющих сод­ранные с мун­ди­ров вы­горев­шие ак­сель­бан­ты и по­тус­кнев­шие звёз­дочки от­ли­чия в при­дорож­ной гли­не, — при­мешь ли ты бег­лых, ос­та­вив­ших бы­лое, без уг­ры­зений про­питав­шей­ся по­рохом со­вес­ти поп­ро­щав­шихся с ору­жи­ем сол­дат и вра­чей, доб­ро­воль­цев и мар­ки­тан­тов, бед­ных и ущер­бных от­то­го, что ни у од­но­го из них те­перь нет ино­го до­ма, кро­ме те­бя?

До­рога сте­лет­ся, ухо­дит ку­да-то да­леко — на­вер­ное, к луч­шей жиз­ни, чем та, ко­торая мед­ленно те­чёт ны­не, сме­шива­ясь с бур­ным по­током бы­тия. К жиз­ни без вой­ны, жиз­ни под мир­ным не­бом, жиз­ни с кры­шей над го­ловой — жиз­ни, ко­торая сми­рит с по­теря­ми всех без сог­ла­сия ис­ка­лечен­ных, пу­щен­ных под хи­рур­ги­чес­кий нож и длин­ные зак­ли­нания без­за­щит­ных лю­дей: ра­но сос­та­рив­ше­гося сер­жанта, за­быто­го, дав­но по­хоро­нен­но­го все­ми род­ны­ми фель­дше­ра, бе­зучас­тно пе­реби­ра­юще­го слов­но срос­ши­еся с паль­ца­ми чёт­ки маль­чиш­ку из семьи свя­щен­ни­ка, ус­тавшую от на­валив­ше­гося на сла­бые пле­чи кош­ма­ра мо­лодую жен­щи­ну, слу­чай­но на­шед­ше­го здесь свою ро­дину чу­жого во­риш­ку. Жиз­ни, ко­торая при­мет бег­ло­го бун­товщи­ка, поб­ро­дягу-сы­на не­из­вес­тных ро­дите­лей, по­шед­ше­го про­тив обы­чая не по уп­рямс­тву или убеж­де­нию да­же — по собс­твен­ной, глу­боко уко­ренив­шей­ся и по-сво­ему пра­виль­ной уве­рен­ной при­хоти жить так, как это мож­но пос­чи­тать нуж­ным са­мому се­бе, и ды­шать сол­нечным аро­матом све­жих ко­лося­щих­ся по­лей…

В стра­не цве­ло, зо­лотясь на­лив­ши­мися сол­нцем тра­вами, впи­тав­ши­ми в се­бя все кро­хи теп­ла, зре­лое ле­то, оде­тое за­пахом не­рас­крыв­шей­ся под сер­па­ми и плу­гом тём­ной паш­ни, све­тящей­ся яр­ки­ми гла­зами круп­но­го и тя­жёло­го по­лево­го ма­ка.

— Ка­кая же у нас стра­на прек­расная, — с за­та­ён­ным, поч­ти не слыш­ным в за­дум­чи­вом грус­тном го­лосе ве­личес­твен­ным поч­те­ни­ем ска­зал Грид — он сто­ял на хол­ме, воль­гот­но за­ложив ру­ки за спи­ну, и степ­ной ве­тер, драз­ня­ще треп­ля его за ши­ворот и по за­тыл­ку, рас­сы­пал­ся над об­висши­ми от пол­но­ты ко­лось­ями и бе­жал ши­роко раз­бе­га­ющи­мися вол­на­ми по зо­лотя­щей­ся пше­нице, до­нося крик рас­се­ян­но­го сквор­ца до са­мого ле­са, спря­тав­ше­гося за даль­ней де­рев­ней, и под­хва­тывая вы­соко в си­неве бе­зоб­лачно­го не­ба за­путав­шихся в ды­хании зем­ли ма­лень­ких, бе­зог­лядно ки­да­ющих­ся в сто­роны ко­рот­кохвос­тых лас­то­чек-бе­рего­вушек. — И ведь хо­чет­ся всю её об­нять, так бы и об­хва­тил, — ан не по­луча­ет­ся…

И­юль­ским ос­ты­ва­ющим ве­чером они — то ба­наль­но, со­вер­шенно обыч­но пеш­ком, то не впол­не по­рядоч­ным про­межу­точ­ным подъ­ез­дом на поч­то­вых по­ез­дах, ти­хонь­ко шу­мя и об­ща­ясь бо­лее тыч­ка­ми, опи­ра­ясь на пе­ребор­ки и га­дая, что же под­бро­сит им се­год­няшний путь, — бы­ли воз­ле Ма­раго­ва-Во­ли.