Отвергнутые

Ма­раго­ва-Во­ля бы­ла впол­не обыч­ным для юго-за­пада, не осо­бен­но круп­ным го­родом, да и ка­кими-то пря­мо уж вы­да­ющи­мися осо­бен­ностя­ми в ис­то­ричес­ком и ар­хи­тек­турном пла­нах, кро­ме тос­кли­вым бо­лот­ным ку­ликом выг­ля­дывав­шей ста­рин­ной крас­но­кир­пичной ко­локоль­ни с щер­ба­то об­на­жив­шей­ся кры­шей, со сто­рон­не­го взгля­да из­да­лека не вы­деля­лась и ус­та­лый от дол­го­го пу­ти глаз поч­ти не цеп­ля­ла. Так се­бе — один из обыч­ных сол­нечных го­родов, ко­торый упа­рив­ший­ся дол­гой ра­ботой, не­выс­павший­ся за­зевав­ший­ся Соз­да­тель, за­думав­шись, за­катил меж хол­ма­ми, да так и бро­сил, а лю­ди, жив­шие там, ни на один день со дня на­чала скром­но­го мел­ко­помес­тно­го су­щес­тво­вания не осо­бен­но за­думы­вались ни над бо­лота­ми за ле­сами, ни над тем, что в се­зон дож­дей ого­роды за­тап­ли­ва­ет гряз­ной во­дой.

Го­род цвёл, зе­ленел раз­вернув­ши­мися листь­ями и за­вязав­ши­мися пло­дами, се­рел кир­пичны­ми до­мами, све­тил­ся кры­шами.

На­вер­ное, они бы и не осо­бен­но за­дер­жа­лись бы там — раз­ве кто-ни­будь с оби­дой ог­ля­нул­ся бы на во­рота, пред­став­ляя под­вернув­ший­ся ужин и кры­шу над го­ловой, — но ти­шину на­рушил Роа, и без то­го осо­бен­но ни­ког­да не от­кры­вав­ший рта без край­ней на­доб­ности и в сред­нем не­охот­но про­из­но­сив­ший пят­надцать слов в сут­ки, во­об­ще преж­де не се­ту­ющий на не­хоро­шо при­вязан­ный язык:

— Пат­рон, по­годи­те здесь.

— Что те­бе? — не­доволь­но отоз­вался Грид, но при­уба­вил раз­ма­шис­тый шаг.

Нев­зи­рая на ос­но­ватель­ную раз­ни­цу как в воз­расте, так и во­об­ще в мес­тном по­ложе­нии, Роа, ог­ромный и, что не ред­кость сре­ди не об­де­лён­ных си­лой и рос­том, край­не спо­кой­но смот­ря­щий на пло­хие и хо­рошие ве­щи, об­ла­дал над неп­ростым нра­вом Гри­да ка­кой-то сво­еоб­разной, ма­ло ког­да за­мет­ной сдер­жанной властью. Ка­залось, что в нём воп­ло­тил­ся гро­мо­от­вод. Он единс­твен­ный поз­во­лял се­бе пе­речить ре­шени­ям пат­ро­на, да­же ког­да нес­ги­ба­емая Мар­тель по­дава­ла бо­лез­ненную сла­бину; он выт­ря­хивал его из за­катив­шихся ку­да-то со­вер­шенно не в ту сто­рону меч­та­ний, поп­росту без­мол­вно вле­пив уве­сис­тый под­за­тыль­ник; он луч­ше всех умел уре­зонить и ус­по­ко­ить, он во­об­ще ред­ко по­казы­вал, что ему ока­зыва­ют ми­лость, и по­рой соз­да­валось впе­чат­ле­ние, что не кто иной — имен­но Роа вре­мя от вре­мени по­да­ёт глас ста­рого, нем­но­го вор­чли­вого дядь­ки, одёр­ги­ва­юще­го сво­его взбал­мошно­го, сво­ен­равно­го вос­пи­тан­ни­ка, без­застен­чи­во по­пира­юще­го вся­чес­кие ав­то­рите­ты сво­ими раз­болтан­ны­ми, не по раз­ме­ру по­доб­ранны­ми пот­рё­пан­ны­ми баш­ма­ками.

«Дед и внук, прав­да, с воз­растом осеч­ка выш­ла», — как-то ед­ко под­хи­хик­нул Доль­чет­то — хо­тя сме­ять­ся тог­да, при оче­ред­ном по­беге, не хо­телось ни­кому, — гля­дя, как Роа на­от­рез от­ка­зыва­ет­ся пе­редать ра­неную Мар­тель с рук на ру­ки Гри­ду. В об­щем-то, не силь­но пог­ре­шил про­тив ис­ти­ны.

— Хо­чу на­конец поп­ро­щать­ся, — мрач­но от­вёл выц­ветший взгляд Роа.

«С кем это, дя­дя?» — за­хоте­ла спро­сить Мар­тель и внут­ренне осек­лась, вне­зап­но вспом­нив: Роа Ама­то, здеш­ний уро­женец, то­же был на юж­ном фрон­те.

Мы всё по­теря­ли во сла­ву бо­гов —

Нам ста­ло наг­ра­дой прок­лятье их;

Нам ста­ли наг­ра­дой по­тери да боль,

Заб­ве­ние мёр­твых, из­гнанье жи­вых.

Сол­дат­ское клад­би­ще при­мыка­ло к го­род­ско­му, и тон­кую грань меж­ду людь­ми, за­вер­шивши­ми путь на ма­лой ро­дине и людь­ми, чья жизнь обор­ва­лась на чу­жой зем­ле, обоз­на­чала толь­ко тон­кая, на­тяну­тая сре­ди ство­лов мо­лодых де­ревь­ев ве­рёвоч­ка; она блес­те­ла на сла­бом вет­ру сла­бо шур­ша­щими алы­ми лос­кутка­ми, кое-где на­вязан­ны­ми це­лыми пу­шис­ты­ми гроздь­ями. На не­рав­но­вес­ных пе­рек­ла­динах над­гро­бий, впро­чем, то­же пла­мене­ли выц­ветшие, об­ветшав­шие, но всё ещё пы­ла­ющие пос­ледни­ми спо­лоха­ми тряп­ки.

— Что это? — с лю­бопытс­твом спро­сил Грид у Роа.

— Обы­чай та­кой, — не­охот­но и крат­ко от­ве­тил тот. Он выг­ля­дел спо­кой­ным, но пат­рон ви­дел, как у не­го по­доз­ри­тель­но дро­жат ру­ки, длин­ные и вну­шитель­ные, как раз­ла­пис­тые ог­лобли.

— У южан так при­нято, — ти­хо, не сво­им го­лосом от­ве­тил за то­вари­ща Би­до, ин­стинктив­но стя­гивая с преж­девре­мен­но об­лы­сев­шей пос­ле бо­лез­ни го­ловы вы­горев­ший ка­пюшон и не мор­гая гла­зами — жёл­ты­ми, выц­ветши­ми, без рес­ниц, как у взап­равдаш­ней яще­рицы. — Преж­де, ещё до вто­рого у­эл­ле­сель­ско­го раз­де­ла, это бы­ли а­эруж­ские зем­ли. В А­эру­го мо­гилы пав­ших сол­дат ог­ражда­ли, а в дань па­мяти пе­ревя­зыва­ли ог­ра­ду крас­ны­ми лен­та­ми. И над­гро­бия то­же. Он не вез­де ос­тался, этот ма­нер. В знак про­литой кро­ви, ка­жет­ся.

— А по­чему за ог­ра­дой?

— Та­кое пра­вило… От­ле­тев­шие с де­рева листья…