Отвергнутые

Почему, какого, чтоб его, чёрта эти простые слова залипли в перехваченном горле душным скручивающим комом колючих слёз именно в эти минуты, когда Мартель инстинктивно вздрагивала и переводила сбивчивое дыхание от лихорадочного тепла его вороватых долгих прикосновений, прижавшись к нему всем телом и зябко обхватив острые локти на ночной обманчивой прохладе, нагоняя горечь бессилия в струной натянутые нервы? Бог, если Ты есть — ответь мне хоть один раз, услышь меня — того, кто привык полагаться лишь на свои инстинкты и никогда не чувствовал на себе чужого, совершенно, как всегда казалось, лишнего сострадания, с презрительным пренебрежением отвергаемого: почему так хочется, хмелея от телесного жара, вдохнув кислый запах нежного человеческого тела, невыносимо крепко, до хруста жил и рёбер обнять ту, которая стала твоей личной, ничьей больше вечной обыденностью, и никогда уже больше не отпускать? Почему это так больно и одновременно сладко?

Руки, действуя по какому-то смутному седьмому ощущению, робко гладили оголённую и прохладную женскую спину, иссеченную старыми шрамами, плечи, скользили вдоль выпирающих рёбер и лопаток, ползли вверх, до мягкой груди и ключиц, проводили пальцами по контурам заклеймившей плечо татуировки, касались скул и тонкой шеи, — Грид видел её лицо.

Наверное, это был первый раз за полгода, когда Мартель улыбалась, чуть сощурив блестящие от слёз глаза и с тоской исподлобья глядя в его вертикальные, алчно расширившиеся зрачки.

— А может, ты не такой жадный? — тихо и горячо шептала она, задержав дыхание под его жаркими ласками, со смутно уловимой, тяжело опаляющей нутро и лоно слабой дрожью запуская прохладные, чуть шершавые мягкие ладони под расстёгнутую рубашку, и немного робко гладила его широкие плечи, ласково ведя пальцами по коже вверх, по обветренной шее и ероша его щекотно встрёпанные лохмы. — Может, ты и впрямь меня любишь, Грид?

— Просто ты, как и всё в мире, принадлежишь мне, — зло и хрипло шептал он намертво въевшиеся в подкорку слова и досадовал, что все другие куда-то безвозвратно ускользают.

— Может, ты врёшь?

— Я не лгу. — Они лежали на прохладной колкой траве, чувствуя, как нарастающее тепло, покалывая, расползается по коже — изнутри к холодным рукам, к спутавшимся мыслям, к успокоительно весомой, медленно нарастающей горячей тяжести в животе. Девушка прильнула к нему, и это было доселе не испытываемым блаженством — ощущать её физически, тёплую, с бьющимся сердцем, чувствовать в непривычной обнажённой близости всё её пылающее тело, её руки и грудь, её живот, её бёдра. — Никогда не лгу.

— Хоть раз… Один раз солги.

— Мартель… — Внутри что-то плавилось, растекаясь обжигающим металлом по венам и костям, сбивая горячее сиплое дыхание. Примятая трава хрустела под тяжестью тел, и её свежий сочный запах кружил, пьянил диким ароматом разгорячённую голову. — Мартель… — Руки накрепко сплелись на жилистой закалённой спине, взгляд чёрных глаз вновь схлестнулся с зелёным, под шершавой щекой струилась скользкая вязь тонкого рваного шрама. — Какая же ты красивая…

Грид проснулся незадолго до того, как начало светать.

Открывать глаза не хотелось, вставать со смятой травы, подниматься над завесой диких трав, — тем более: уж очень непривычно, но уютно было лежать, почти не шевелиться и слушать подле себя тёплое спокойное дыхание Мартель.

Наверное, солнце уже начало всходить, отражаясь в выпавшей росе; скоро проснётся ранняя птичка Дольчетто и, не найдя в риге двоих, очертя голову кинется вынюхивать пропавших товарищей, старательно вылавливая в душном воздухе две струящиеся нити только ему известных тонких запахов. Может быть, даже выберется за лес, прямо сюда, и в первую секунду немножко растеряется. А Грид в лоб спросит его, наверное: «Чего уставился, дурашка?» Или вообще ни о чём не спросит, потому что уже заснёт.

Ничего. Всё будет так, как надо.

Мартель крепко и безмятежно спала, пристроившись у него под боком и положив голову на грудь. Она еле слышно, размеренно дышала, плечи вздрагивали, голые спина и орешно загорелые локти казались совсем бледными и беззащитными в зябком предрассветном тумане; Грид задумчиво перебирал её кое-как обрезанные волосы, крепко обхватив за плечи, и слушал, как стучит сердце.

Не её, вобравшее в себя дыхание некогда замершей жизни, не его, в котором сплелась цепь из сотен чьих-то слившихся воедино судеб.

Их.