Фандом: Fullmetal Alchemist. Послевоенный период. Грид и его банда бродяжничают по стране.
148 мин, 9 сек 16692
— Что ж ты, ужонок? — злым шёпотом вопросил Грид и, спрыгнув следом, выбежал из риги, кое-как оправляя на плече сползшую в лихорадочном сне куртку.
Взъерошившееся томное чувство физического и душевного желания алчно зашевелилось в изголодавшемся и уставшем здоровом теле, горча во рту и перебивая голодную боль в животе; чем-то оно было схоже с тем солоновато-сладким ощущением, с которым он рассеянно рассматривал её ещё тогда, возле ручья, забыв о своей похоти и её беззащитности. Пробравшись вслед тайком, Грид не увидел ни того, что Мартель умывалась одна, ни того, что она не ожидала c кем-то столкнуться — он до дрожи отчётливо разглядел старые шрамы на её голой развёрнутой спине и жилистых загорелых плечах, деловито омываемых огрубевшими мокрыми пальцами, липко ерошащими короткие, смоченные из пригоршни взлохмаченные выгоревшие космы, соскребавшими с обветренной влажной кожи дорожный пот и грязь с каплями прохладной воды, стекавшей под ослабленный, сползший на бёдра ремень дорожных штанов. Один шрам, второй, третий — тонкие, будто вспыхнувшие затаённой болью под его мимолётным касанием к плечу…
Тогда Мартель, сама не ведая о том, показала ему в прохладном утреннем свете своё ничем не прикрытое гибкое тело — а сегодня она обнажила перед ним свою душу.
Его обдало свежим дыханием летней ночи, мешавшимся с паутинно переплетшимися в воздухе ароматами разнотравья и шелестами крыльев ночных птиц. Грид торопливо огляделся, соображая, куда могла заполошно кинуться растерявшаяся девчушка.
Сбитые серебристые капли, обозначившие тёмно проглядывавшие, чуть примятые травы, вели к окраине задремавшего леса.
Грид догнал её там, где начинался луг — на краю леса, где тяжёлая некошеная трава доставала до колен.
Мартель бежала, путаясь в траве, и длинные стебли дикой ржи хлестали её икры. Споткнувшись, переступив на месте, она бросила короткий взгляд через плечо — и остановилась, беспомощно уронив руки и опустив голову.
— Чёрт возьми. — Грид стиснул кулаки, не сводя с неё взгляда, и подошёл ближе — девушка, обернувшись, стояла лицом к нему, и в слабом отсвете белой ночи он видел на её загорелых обветренных щеках бледные веснушки — они рассыпались по коже, как отсветы грустных созвездий. — Выходит, ты что? То, что я думаю?
Мартель, сжав зубы, кивнула и поняла, что больше не удержит скопившихся внутри странных сил — в следующую секунду она отчаянно, так, что чуть не сбила сама себе дыхание, рванулась вслепую и, слегка привстав, крепко обняла его, тут же безнадёжно захмелев от ударившего в нос резкого запаха костра и пота, ожидая пощёчины или по крайней мере ругани.
И не ошиблась.
— Дура! Что за дура! — прохрипел Грид, так прижимая её к себе, что девушка перепугалась за сохранность своих рёбер и лопаток. — Чертовка! Гадюка бесхребетная! Что ж ты молчала, а?!
— Откуда ж я знала! — выкрикнула в ответ покрасневшая от непонятной злости Мартель и, взвыв, вцепилась в его куртку.
— Что ты за растяпа, ужонок! И знала, что я ни с кем не делюсь, и знала, что никуда от меня не денешься! И полгода молчала, как крэтский разведчик! Глупая девка!
— Не хочу, — Мартель перестала вырываться, покорно подставляясь под грубые ласки, — не хочу держаться.
К едрёной фене всю выдержку, всю подготовку, вообще всё, проносилось в голове. Надоело быть сильной. Надоело пахать и тянуть всё на себе, надоело решать за себя и других, надоело драться за место под солнцем. Надоело глотать горькую обиду. К чёрту войну, раны, шрамы. Всё осточертело. Дайте мне побыть собой — уставшей, замученной, беззащитной девушкой, которая так хочет простого счастья, которой так не хватает крепкого плеча. Хотя бы разок. Дайте мне право прижаться к тому, с чьими замашками и дуростями я давно свыклась. Дайте мне право безраздельно принадлежать ему, как женщина мужчине, — здесь, вдали ото всего мира, прямо на согретой паром земле, прямо в высокой прохладной траве. Дайте мне право его видеть.
Над июльской темнотой, спрятавшись в тёмных шапках листьев, кто-то выводил нескончаемым тоскливым аккомпанементом длинные прозрачные трели.
Грид начал остывать — вспышка мгновенно разгоревшегося горького гнева потухла — и теперь тяжело дышал, ревниво прижимая её к себе, как необоримо, навечно прощённую. Мартель было холодно, и она приткнулась к нему, а он необычно для себя осторожно слегка отстранил её и начал целовать — в скулы, исцарапанный лоб, закрытые веки, чувствуя, как на губах оседает горькая соль.
— Дурочка, моя ты дурочка…
Я к тебе привык.
Взъерошившееся томное чувство физического и душевного желания алчно зашевелилось в изголодавшемся и уставшем здоровом теле, горча во рту и перебивая голодную боль в животе; чем-то оно было схоже с тем солоновато-сладким ощущением, с которым он рассеянно рассматривал её ещё тогда, возле ручья, забыв о своей похоти и её беззащитности. Пробравшись вслед тайком, Грид не увидел ни того, что Мартель умывалась одна, ни того, что она не ожидала c кем-то столкнуться — он до дрожи отчётливо разглядел старые шрамы на её голой развёрнутой спине и жилистых загорелых плечах, деловито омываемых огрубевшими мокрыми пальцами, липко ерошащими короткие, смоченные из пригоршни взлохмаченные выгоревшие космы, соскребавшими с обветренной влажной кожи дорожный пот и грязь с каплями прохладной воды, стекавшей под ослабленный, сползший на бёдра ремень дорожных штанов. Один шрам, второй, третий — тонкие, будто вспыхнувшие затаённой болью под его мимолётным касанием к плечу…
Тогда Мартель, сама не ведая о том, показала ему в прохладном утреннем свете своё ничем не прикрытое гибкое тело — а сегодня она обнажила перед ним свою душу.
Его обдало свежим дыханием летней ночи, мешавшимся с паутинно переплетшимися в воздухе ароматами разнотравья и шелестами крыльев ночных птиц. Грид торопливо огляделся, соображая, куда могла заполошно кинуться растерявшаяся девчушка.
Сбитые серебристые капли, обозначившие тёмно проглядывавшие, чуть примятые травы, вели к окраине задремавшего леса.
Грид догнал её там, где начинался луг — на краю леса, где тяжёлая некошеная трава доставала до колен.
Мартель бежала, путаясь в траве, и длинные стебли дикой ржи хлестали её икры. Споткнувшись, переступив на месте, она бросила короткий взгляд через плечо — и остановилась, беспомощно уронив руки и опустив голову.
— Чёрт возьми. — Грид стиснул кулаки, не сводя с неё взгляда, и подошёл ближе — девушка, обернувшись, стояла лицом к нему, и в слабом отсвете белой ночи он видел на её загорелых обветренных щеках бледные веснушки — они рассыпались по коже, как отсветы грустных созвездий. — Выходит, ты что? То, что я думаю?
Мартель, сжав зубы, кивнула и поняла, что больше не удержит скопившихся внутри странных сил — в следующую секунду она отчаянно, так, что чуть не сбила сама себе дыхание, рванулась вслепую и, слегка привстав, крепко обняла его, тут же безнадёжно захмелев от ударившего в нос резкого запаха костра и пота, ожидая пощёчины или по крайней мере ругани.
И не ошиблась.
— Дура! Что за дура! — прохрипел Грид, так прижимая её к себе, что девушка перепугалась за сохранность своих рёбер и лопаток. — Чертовка! Гадюка бесхребетная! Что ж ты молчала, а?!
— Откуда ж я знала! — выкрикнула в ответ покрасневшая от непонятной злости Мартель и, взвыв, вцепилась в его куртку.
— Что ты за растяпа, ужонок! И знала, что я ни с кем не делюсь, и знала, что никуда от меня не денешься! И полгода молчала, как крэтский разведчик! Глупая девка!
— Не хочу, — Мартель перестала вырываться, покорно подставляясь под грубые ласки, — не хочу держаться.
К едрёной фене всю выдержку, всю подготовку, вообще всё, проносилось в голове. Надоело быть сильной. Надоело пахать и тянуть всё на себе, надоело решать за себя и других, надоело драться за место под солнцем. Надоело глотать горькую обиду. К чёрту войну, раны, шрамы. Всё осточертело. Дайте мне побыть собой — уставшей, замученной, беззащитной девушкой, которая так хочет простого счастья, которой так не хватает крепкого плеча. Хотя бы разок. Дайте мне право прижаться к тому, с чьими замашками и дуростями я давно свыклась. Дайте мне право безраздельно принадлежать ему, как женщина мужчине, — здесь, вдали ото всего мира, прямо на согретой паром земле, прямо в высокой прохладной траве. Дайте мне право его видеть.
Над июльской темнотой, спрятавшись в тёмных шапках листьев, кто-то выводил нескончаемым тоскливым аккомпанементом длинные прозрачные трели.
Грид начал остывать — вспышка мгновенно разгоревшегося горького гнева потухла — и теперь тяжело дышал, ревниво прижимая её к себе, как необоримо, навечно прощённую. Мартель было холодно, и она приткнулась к нему, а он необычно для себя осторожно слегка отстранил её и начал целовать — в скулы, исцарапанный лоб, закрытые веки, чувствуя, как на губах оседает горькая соль.
— Дурочка, моя ты дурочка…
Я к тебе привык.
Страница 34 из 35
