Фандом: Fullmetal Alchemist. Послевоенный период. Грид и его банда бродяжничают по стране.
148 мин, 9 сек 16691
Хватит бесцельно истязать саму себя осколками разбитого стекла, оградившего всё дорогое, Мартель. Ушедшие любимые живут в прошлом, и их надо уметь отпускать. А людей рядом, тёплых и живых, — беречь.
Почему раньше её не тянуло к нему так сильно, как сейчас, туманным летом, в вечной дороге? Почему так тепло внутри от этого нехитрого доверительного жеста, словно связавшего действующие по собственному наитию отошедшие в уютную ночь души?
Чувствительную кожу прошило ощущением интимно-невинного касания — на сей раз чужого; Грид гладил её шрамы на животе, осторожно очерчивая их побелевшие края пальцами, задевал выпирающими разбитыми костяшками сползший ремень, поддерживавший солдатские штаны, и полуотстранённо смотрел на неё снизу вверх.
Смотреть на неё с такого ракурса было необычно, но отрываться от этого нехитрого безмолвного занятия совсем не хотелось. Слабо освещённая луной, задевавшей край щеки с упавшей на неё прядью, вызволявшей из тени худое жилистое плечо, шею и почти спрятавшуюся в хмельной игре полусвета девичью грудь, Мартель казалась чуточку грустной и совсем юной. По пальцам, касавшимся рубцов, словно током бежала пережитая, глубоко замкнутая, спрятавшаяся тягучая боль.
— Ты не спишь? — острожным полушёпотом, чтобы не разбудить остальных, спросила Мартель, рассекая натянутую струнами тишину.
Грид ещё раз быстро скосился на неё и сел на шуршащем сене, неуверенно поддерживая сидячее положение предусмотрительно подставленными собственными руками, с трудом гнущимися ото сна — голова от резкого движения закружилась и чугунным котелком потянула вниз; однако в его последующем взгляде не было ни тени успокоенности — в нём даже просквозила какая-то требовательность:
— А ты почему не дрыхнешь? Все давно отключились.
— Заснула сначала, да потом передумала.
— Завтра идём дальше. Выспись, тебя и так не добудишься.
— Я и без того помню. — Мартель поёжилась и отвела зеленовато горящий взгляд.
Почему-то Грид хотел намекнуть ей хотя бы набросить на остывшие плечи рубаху, особенно видя, как украдкой метнулась её бледная тонкая рука перехватить озябший локоть, но что-то связало обычно хорошо подвешенный, не скупящийся ни на ругань, ни на обычную беспечную болтовню язык. Он просто молча смотрел на неё, не потрудившись ни хотя бы слегка прибраться и пригладить всклокоченные на сторону волосы, ни привычно отереть скулу, на которой отпечаталась причудливая сеть вмявшихся в щеку сухих стеблей и трав, ни оправить словно сросшуюся с его мятежной личностью расстёгнутую куртку — она сползла с левого плеча, обнажая шею и затенённый луной, резко обрисованный выступ ключицы.
Мартель ещё несколько мгновений металась, пытаясь разобраться в собственных ощущениях — непонятно откуда взявшейся беззащитности девушки, оказавшейся наедине с кем-то чужим, слабым откликом признательности, нарастающим теплом в животе — и поняла, что это невозможно, только когда ладони сами по себе проскользнули под куртку на плечи патрона, соприкоснувшись с горячей кожей, натянутой на жилах и костях, и разжигая этим прикосновением ещё больше разворачивающееся горько-болезненное, неимоверно жгучее ощущение, а губы порывисто прижались к его губам, оказавшимся неожиданно мягкими и отрезвляюще прохладными.
Секундой, всего только секундой его тело вспыхнуло таким же жаром, когда он растерянно перехватил её за плечо и мягко, но всё же по-своему резко оттолкнул от себя — оголённой спиной Мартель ощутила колкость душистого сена.
— Ты что?
Она не находила в себе слов, опираясь на локти и сощурено, пытаясь выловить что-то вечно скрывающееся за придирками и грубостями, глядя в склонившееся над ней непривычно растерянное — прежде ей не доводилось видеть его таким, — бледное в слабом ночном свете лицо; на лоб, над которым сломанной антенной свисала запутавшаяся в волосах травина, в широко раскрытые глаза, находя в их одновременно изумление и какую-то, невесть откуда проснувшуюся, ласку.
— Мартель…
Тот тон, каким это было сказано, тот смысл, который слабо уловимый оттенок хрипловатого голоса вложил в это короткое имя, словно сорвал с глаз вечную темноту собственноручно наложенной лживой повязки, ослепив плеснувшим в душу светом, ободравшим всю наросшую чешую недоверия и оставив её совершенно беззащитной перед открывшейся истиной: Грид видел перед собой химеру-змею, острую и обозлившуюся, в которой сквозь несброшенную гадючью кожу проглядывала рано повзрослевшая, по-мальчишески загрубевшая, отчаянно нуждающаяся в поддержке и ласке запутавшаяся девушка по имени Мартель.
Просквозило шорохом по шелестящему тёмному сену порывистое движение белого женского тела, хлестнувшего по глазам контрастом татуировки — Мартель по-змеиному быстро, бесшумно и неуловимо утекла с сеновала, ловко упала на колени и ладони, перекатилась на босые ступни — и метнулась за распахнутую дверь, только раз задержавшись на секунду, обернувшись в дверях и перебросив ему растерянный взгляд.
Почему раньше её не тянуло к нему так сильно, как сейчас, туманным летом, в вечной дороге? Почему так тепло внутри от этого нехитрого доверительного жеста, словно связавшего действующие по собственному наитию отошедшие в уютную ночь души?
Чувствительную кожу прошило ощущением интимно-невинного касания — на сей раз чужого; Грид гладил её шрамы на животе, осторожно очерчивая их побелевшие края пальцами, задевал выпирающими разбитыми костяшками сползший ремень, поддерживавший солдатские штаны, и полуотстранённо смотрел на неё снизу вверх.
Смотреть на неё с такого ракурса было необычно, но отрываться от этого нехитрого безмолвного занятия совсем не хотелось. Слабо освещённая луной, задевавшей край щеки с упавшей на неё прядью, вызволявшей из тени худое жилистое плечо, шею и почти спрятавшуюся в хмельной игре полусвета девичью грудь, Мартель казалась чуточку грустной и совсем юной. По пальцам, касавшимся рубцов, словно током бежала пережитая, глубоко замкнутая, спрятавшаяся тягучая боль.
— Ты не спишь? — острожным полушёпотом, чтобы не разбудить остальных, спросила Мартель, рассекая натянутую струнами тишину.
Грид ещё раз быстро скосился на неё и сел на шуршащем сене, неуверенно поддерживая сидячее положение предусмотрительно подставленными собственными руками, с трудом гнущимися ото сна — голова от резкого движения закружилась и чугунным котелком потянула вниз; однако в его последующем взгляде не было ни тени успокоенности — в нём даже просквозила какая-то требовательность:
— А ты почему не дрыхнешь? Все давно отключились.
— Заснула сначала, да потом передумала.
— Завтра идём дальше. Выспись, тебя и так не добудишься.
— Я и без того помню. — Мартель поёжилась и отвела зеленовато горящий взгляд.
Почему-то Грид хотел намекнуть ей хотя бы набросить на остывшие плечи рубаху, особенно видя, как украдкой метнулась её бледная тонкая рука перехватить озябший локоть, но что-то связало обычно хорошо подвешенный, не скупящийся ни на ругань, ни на обычную беспечную болтовню язык. Он просто молча смотрел на неё, не потрудившись ни хотя бы слегка прибраться и пригладить всклокоченные на сторону волосы, ни привычно отереть скулу, на которой отпечаталась причудливая сеть вмявшихся в щеку сухих стеблей и трав, ни оправить словно сросшуюся с его мятежной личностью расстёгнутую куртку — она сползла с левого плеча, обнажая шею и затенённый луной, резко обрисованный выступ ключицы.
Мартель ещё несколько мгновений металась, пытаясь разобраться в собственных ощущениях — непонятно откуда взявшейся беззащитности девушки, оказавшейся наедине с кем-то чужим, слабым откликом признательности, нарастающим теплом в животе — и поняла, что это невозможно, только когда ладони сами по себе проскользнули под куртку на плечи патрона, соприкоснувшись с горячей кожей, натянутой на жилах и костях, и разжигая этим прикосновением ещё больше разворачивающееся горько-болезненное, неимоверно жгучее ощущение, а губы порывисто прижались к его губам, оказавшимся неожиданно мягкими и отрезвляюще прохладными.
Секундой, всего только секундой его тело вспыхнуло таким же жаром, когда он растерянно перехватил её за плечо и мягко, но всё же по-своему резко оттолкнул от себя — оголённой спиной Мартель ощутила колкость душистого сена.
— Ты что?
Она не находила в себе слов, опираясь на локти и сощурено, пытаясь выловить что-то вечно скрывающееся за придирками и грубостями, глядя в склонившееся над ней непривычно растерянное — прежде ей не доводилось видеть его таким, — бледное в слабом ночном свете лицо; на лоб, над которым сломанной антенной свисала запутавшаяся в волосах травина, в широко раскрытые глаза, находя в их одновременно изумление и какую-то, невесть откуда проснувшуюся, ласку.
— Мартель…
Тот тон, каким это было сказано, тот смысл, который слабо уловимый оттенок хрипловатого голоса вложил в это короткое имя, словно сорвал с глаз вечную темноту собственноручно наложенной лживой повязки, ослепив плеснувшим в душу светом, ободравшим всю наросшую чешую недоверия и оставив её совершенно беззащитной перед открывшейся истиной: Грид видел перед собой химеру-змею, острую и обозлившуюся, в которой сквозь несброшенную гадючью кожу проглядывала рано повзрослевшая, по-мальчишески загрубевшая, отчаянно нуждающаяся в поддержке и ласке запутавшаяся девушка по имени Мартель.
Просквозило шорохом по шелестящему тёмному сену порывистое движение белого женского тела, хлестнувшего по глазам контрастом татуировки — Мартель по-змеиному быстро, бесшумно и неуловимо утекла с сеновала, ловко упала на колени и ладони, перекатилась на босые ступни — и метнулась за распахнутую дверь, только раз задержавшись на секунду, обернувшись в дверях и перебросив ему растерянный взгляд.
Страница 33 из 35
