Отвергнутые

— Хорош притворяться, толстокожий, — уже без злобы огрызнулся Грид, утирая проступивший на физиономии, бледной от схлынувшей крови, блестящий в слабом освещении пот. — Я до смерти не изобью. Заживёт. А Мартель чтоб грязными лапами касаться не смел. Только если фершалская помощь потребуется, усёк?

Ульчи, по несчастному виду которого было совершенно ясно, что уж теперь он во избежание недопонимания начнёт обходить объект неудавшихся поползновений за километр, нервно кивнул и сквозь пульсирующую в разорванных капиллярах боль бледно улыбнулся Мартель: промежутки среди мелких длинных зубов были нехорошо темны от красной густой юшки.

— Да и ты хороша, — веско зыркнул он на Мартель, оробело жмущуюся у стены с осознанием того, что всё-таки женщине при разборках мужчин тут явно не место, и подспудным страхом за участь побитого незадачливого мужлана Хоббса. — Языка не было сказать раньше, что ль? Баба… — Грид нервно сглотнул и тяжело покосился в сторону виновника ссоры. — Он… — главарь сделал выразительный и недвусмысленный знак глазами, — он тебя точно не снасильничал?

— Не одолел, — ломким, будто не своим голосом, не без затаённой гордости отозвалась Мартель, рассеянно растирая ободранные чуть ли не до крови опухшие ноющие пальцы — даже не заметила в приступе нахлынувшего аффекта, с какой отчаянной утробной силой пыталась разодрать дерущихся.

Потом она неуклюже спросила у патрона, отхлебнув для храбрости четверть стакана и старательно отводя угрюмый взгляд исподлобья:

— А что вам до меня за дело?

— Не люблю, когда у меня девчонку отнимают, — игриво подмигнул ей Грид, одним махом допивая содержимое грязной кружки.

— Девчонку? — Мартель поперхнулась и закашлялась, ощутив на разбитых губах горечь не пошедшего в горло дешёвого кислого питья, — пьяная смесь любопытства и разочарования встала невкусным комом в горле.

— Брось. — Грид доверительно хлопнул её по спине. — Просто ты — моя.

Эх, ты, зрачки узкие, руки клеймёные, без тени рассосавшейся обиды думала Мартель. Защитник без собственных сапог…

Грид спал рядом, подобрав колени и закинув руку за голову — словно привычно сложился в готовый моментально развернуться щит, бессознательно, одними порывами тела пытаясь создать свою собственную преграду. Расстёгнутая куртка сбилась, и исцарапанная застёжка оказалась под ухом, встрёпанные лохмы как-то словно поникли завядшими листьями, рот был рассеянно приоткрыт.

Мартель, обхватив себя за худые локти и зябко прижав их к груди, жадно впивалась в него взглядом, словно хотела вобрать в уплывающее сознание каждую ставшую привычной, знакомой черту, которую выхватывал из вязкого полумрака слабый отсвет пробившегося сквозь рассохшиеся щели в крыше лунного света, и ловила себя на том, что видит его как будто в первый раз. Даже привычно непослушные жёсткие, угольно-чёрные космы стали какими-то непривычными, будто обновлёнными, омытыми росой изменившегося взгляда.

Сколько ж времени успело пройти, вдруг подумала она, и сколько всего случилось в её не столь уж длинной и, чего уж таить, не самой весёлой жизни, которую она бы с неимоверным облегчением сменила, но от которой бы теперь и не подумала отказаться! Сколько раз приходилось бороться с болью, вставать и идти дальше, мириться с невозвратимым прошлым, которое с каждым днём всё дальше отступало в туман забытья — даже для мужчины такая ноша не сахар, что уж говорить о девушке, которая малодушно хотела застрелиться, лишь поверив в собственные горькие подозрения. А он…

Да, не самый ласковый, не самый отходчивый, обладатель вспыльчивого алчного нрава, Грид, Абсолютный щит, всегда был рядом. Днём и ночью, в бессовестной боли и горьком хмелю, в горе и относительном, чуть брезжащем лучом солнца мимолётном счастье. Нередко им случалось спать рядом — на одной кровати ли, на земле ли, поближе улегшись из-за царапающей землю ночной сквозной стужи; Мартель долго не засыпала в такие минуты, уткнувшись лбом в его широко разведённые надкрылья острых лопаток и слушая почти совсем замершее дыхание, ловя каждый вдох, и, кажется, в такие минуты всё нехорошее становилось несущественным и откровенно смешным — значение имел только этот человек, который засыпал около неё, уставший после трудного дня, набирающийся сил для нового боя. Нет, не человек даже, не химера. Но разве кто-нибудь был с ними человечнее?

Мартель поймала себя на том, что, робко протянув руку, осторожно и ласково ерошит его волосы, оказавшиеся ожидаемо жёсткими и упрямо покалывавшими ладонь.

«Всё обойдётся, ты ведь сам это говорил, да? У меня всё будет хорошо. Больше у меня никого нет. У нас, да?»

Вспомнилось, рябью пробежав по всколыхнувшейся воде смазанными в забытьи чертами, веснушчатое лицо Гарриса, со смехом оттаскивавшего со двора сестру за руку и подманивавшего её на рыбалку — и пропало, отступив слабой бесформенной тенью. Заунывный, плачущий, звенящий в растворяющемся закатом небе голос журавля, отбившегося от стаи, рассыпался в памяти. Беспомощный, на последних клочьях дыхания вытиснутый из задохшегося горла голос…