Отвергнутые

В порыве нашей чистой обнажённой любви.

Слабый ветер шелестел в тонких кончиках пригнувшихся под тяжестью капель тумана трав, донося из перелеска и разгоняя над лугом шорох кое-где в ветвях перекликающихся цикад.

Сон не шёл, упрямо околачиваясь где-то в стороне и явно не собираясь подбираться ближе. Мартель вздохнула, сдула с носа прицепившуюся пушинку, длинно потянулась, неуклюже села, стряхивая с себя сено, и стала стаскивать с себя рубаху: все последние клочья оставшейся женской неловкости давно ускользнули от неё, и если прежняя, сгоревшая на войне Мартель, деревенская девчушка, скорее бы померла от стыда, нежели разделась около мужчин, то прежняя, прошедшая огонь, порох и скальпели белых беретов, стала совершенно к этому равнодушна. Сегодня они ночевали в риге, где витали милые сердцу запахи сухого сена, соломы, вянущей травы и душно-сладких отцветающих венков полевых соцветий, но недостаток в виде душного, словно загустевшего воздуха имелся. Духота слишком донимала, чтобы задумываться о собственном, ещё оставшемся достоинстве.

Да и кого теперь бояться, подумала она, бережно сворачивая зелёную льняную рубашку и с непонятно откуда проснувшейся в сердце нежностью прижимая к лицу мягкую ткань — от неё сладко пахло пчёлами, мёдом и чем-то уютным и домашним. Для Роа — внучка, для Дольчетто и Бидо — сестрёнка. Вон они спят, рядом, руку только протянуть. Дольчетто, как дворовая собачонка, свернулся в клубок под боком вытянувшегося старого солдата, Бидо, накрывшись лохмотьями, пристроил голову и вытянутые локти на коленях Ульчи, не обращая внимания на неудобство последнего. Названая семья…

Воспоминание о давнем недоразумении с Ульчи нагнало насмешливую горькую улыбку.

Тогда ещё, когда не произошло толковой притирки друг к другу и воровско-разнорабочая банда беглых химер-дезертиров представляла собой нечто, отдалённо смахивающее на пёстрый разболтанный сброд, двое — сопляк Тилль, мир его неупокоившемуся, разорванному пулями праху, и Ульчи — попытались, не рискнув раскусить натуру единственной девчонки, злой и кусачей, как шипящая из-под сапога прибитая гадюка, к ней ластиться. Но если отходчивый и, в целом, непритязательный Тилль быстро отмахнулся от попыток раскатать губу в отношении строптивой стриженой девки, то здоровяк и мужлан Ульчи, удачливый покоритель женщин, привыкший к этому ещё с прежней, дофронтовой жизни и воспринимавший случайно перепадавшие победы как нечто должное, был настойчивее, самоувереннее и стократ хуже. Поначалу просто тайком подбрасывал сомнительные комплименты насчёт её фигуры, потом стал лапать пониже пояса и подлезать по углам, бормотал какие-то глупости и пытался поцеловать. Мартель изворачивалась, пару раз укусила его за палец — нехорошие назойливые ласки были до унылой тошноты противны, но как-то раз Грид заметил на её локте — она, позабыв об утреннем инциденте, завернула истёртые рукава чуть не до плеч — проступившие следы от сжавших свёрнутую за спину руку пальцев. Только и спросил наигранно равнодушным, страшным тоном:

— Кто?

Девушка живо вообразила, что же именно в недалёком будущем огромной грозовой тучей замаячит на горизонте незадачливого фельдшера, и выкрутилась отговорками о том, что, мол, ушиблась где-то; на её взгляд, звучало это вполне убедительно. Как оказалось уже через час и как потом, припоминая ход событий, вспомнилась манера бессовестного пролазы Бидо — увидеть и тихо настучать кому следует, скрывать было абсолютно бесполезно: Грид быстро распознал о поползновениях Ульчи и под видом сомнительной просьбы о помощи в выборе вина отозвал в погреб. Мартель не сразу поняла, к чему он клонил, а осознав, в ужасе схватилась за голову и, чуть не навернувшись на ступеньках, кинулась в кладовую.

Смертоубийства тогда, к счастью, не произошло, но кара свершилась — Грид ограничился тем, что нарастил на пальцах рвущую кожу когтистую оболочку и безо всякого стеснения измолотил Ульчи, костеря его распоследними словами. Когда Мартель ввалилась в погреб в самый разгар драки (точнее уж не драки, а избиения младенцев, в чьей роли выступил незадачливый ухажёр), Ульчи уже позорно забивался в угол и выл, безуспешно пытаясь зажать исполосованными ладонями свою шнобелеобразную красу.

— Чтоб те­бя, су­чий вы­родок! — кри­чал на не­го крас­ный от злос­ти, пе­реко­шен­ный Грид. — Сво­их баб ма­ло, так на мою по­зарил­ся? Ут­ро­ба кро­кодилья, по­донок!

Мартель, перепугавшись, повисла на его натянутом локте — еле-еле затормозила порывисто вскинутую руку, сапоги заскользили, полосами взрыхляя земляной пол. Даже за запястье укусила.

— Патрон, будет вам! Довольно драться! Убьёте!

Грид снял её за шиворот, брезгливо плюнул на пол и тяжело уселся на повалившуюся набок рассохшуюся бочку, упёршись горящими ладонями в колени, — перевести сбившееся дыхание. Ульчи уже пытался распрямиться и вновь принять человекоподобное положение, но всё ещё скулил и не решался оторвать рук от избитого лица.