Фонтаны почему-то не отключили. Несмотря на ноябрь. Ледяной ветер смешивался с каплями фонтанной воды, и этот поток обдавал всех неосторожных, кто решил прогуляться сейчас, во время заката, на «второй центральной площади города» — так ее называли на местном телевидении…
37 мин, 16 сек 7360
— Заткнись. Каждая из них платит за то, что им даровала бабка, за то что им дороже жизни.
— Какая бабка? Кузьма?
— Да.
— А зачем? Чего ради? Чтобы все кланялись крысиным богам?
— Не знаю. Неважно. Мне не интересно. У бабки спроси. Ты же был у нее со своей шмарой? Вот к ней и иди, — хмыкнула. — Одно могу сказать. Все там будем. Не когда-нибудь, а сегодня. Все. Весь город. Все до одного.
Она дернула веревку на моих руках, освобождая, толкнула в спину.
— Подожди! Где Вовка?
— Какой? А, пацан. Умер. Ты же сам видел, как его мать свернула ему шею.
— Как мать? Это же Полина, твоя дочь!
— У меня нет детей и никогда не было. Уходи.
— Но…
Она шагнула с причала в воду, сразу ушла с головой и больше не всплывала.
…
Шаг за шагом, я приближал к себе город. Не было смысла никуда звонить — ветер уже нес невидимое ядовитое облако, нес впереди. Маска — наверное, изукрашенный респиратор — не давала яду просочиться в меня. Почему сама Марья не умерла сразу? Истовый фанатизм или заранее выпитые таблеточки? Вряд ли первое. Ведь все они, все эти женщины отрабатывали свое. Кто-то излечение сына от наркомании, как Людмила Михайловна, кто-то богатство на склоне лет, а кто-то…
«Это же Полина, твоя дочь!» «Нет детей и никогда не было».
Морок сошел с моих глаз. Или памяти. Я, оказывается, забыл лицо Полины. Я, оказывается, никогда не запоминал лица Вики. И это одно и то же лицо. Да, ее ребенка украли. И вернули ей всего на пару месяцев, а она была согласна даже на такое. Плата — Вовкина смерть, смерть от руки своей матери. Вот откуда ее психоз, вот откуда вина — палач. Вику тоже погрузили в морок, но даже из-под него прорывалось воспоминание о шее сына, хрустнувшей у нее в руках.
И еще. Она заплатила еще и мной. Меня ведь короновали. Я — Предвозвестник. Я — Господин. Я — Король крыс. Я — жертвенный кинжал. Я убил жертву. Город.
Почему я? Потому что я — мужчина, разрушитель?
И кто я? Виктор, муж Вики, Вовкин отец, тоже принявший сделку, купивший два месяца жизни со своей семьей ценой всех жизней Города? Или просто случайный прохожий Егор, не вовремя влезший не в свою историю?
…
Шаг за шагом, я приближал к себе город.
Остался за спиной мой район. Строители высотки, что против моего дома, больше не стучат, не кричат гортанными веселыми криками — они тяжелыми мешками попадали со своей высоты. Машины на дорогах сбились в кучки как тюленьи семьи и визжат сигналами. Кусочки мяса, которые ими управляли — недвижимы. Прохожие лежат на тротуарах — просят не наступать на них, перешагивать — кто ничком, кто на спине; с упокоенными лицами, пеной изо рта. Одинокая школа все трещит звонком — тонконогие ее обитатели, вдруг легли и уснули, а учителя все не идут, чтобы прекратить это безобразие.
…
Она сидела там.
На скамейке перед домом, в котором мы с ней жили полгода назад. Газ, влекомый капризным ветром, еще не добрался сюда. Люди вокруг суетились, пожарные машины, хрипы раций, синие сигналы скорой помощи, крики скорби о тех, кто остался там, за моей спиной. Они все не понимали, что жертва уже принесена, и что они отправятся на тот свет, как только ветер перенесет сюда хищный язык ядовитого газа.
Она же спала посреди этой толчеи, после бессонной ночи на скамье, спала, откинувшись на спинку.
Я разбудил и повел ее за собой.
…
Не нужно уже было стучаться в покосившуюся калитку, я вышиб ее ударом ноги. Дряхлая старушка с трясущейся головой сидела там, где мы ее оставили в прошлый раз — в курятнике, рядом со своей Рябушкой.
Но теперь баба Кузя не боялась.
Она смеялась, всхлипывая и закашливаясь.
— Он пришел, Рябушка, пришел, родный, как я тебе и говорила. Сейчас все закончится.
Я снял маску, схватил старуху за космы, притянул к себе.
— ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ, МРАЗЬ?!
— Крысоньки говорят идет холод. А крысоньки не врут. И если людишки не принесут жертву, всего-то один городок, умрет все. И крысоньки, и людишки, и курочки. Видишь, я правильно, тебя выбрала. Потому что каждый, каждый людишка здесь должен пойти на корм, и я и ты. И ты это сделаешь. Бабушка добрая, она позабот…
Я, до хруста в пальцах, сомкнул руки на шее ведьмы.
А когда ее ветхая жизнь прервалась, удушье от невидимого убийцы накрыло и меня.
— Какая бабка? Кузьма?
— Да.
— А зачем? Чего ради? Чтобы все кланялись крысиным богам?
— Не знаю. Неважно. Мне не интересно. У бабки спроси. Ты же был у нее со своей шмарой? Вот к ней и иди, — хмыкнула. — Одно могу сказать. Все там будем. Не когда-нибудь, а сегодня. Все. Весь город. Все до одного.
Она дернула веревку на моих руках, освобождая, толкнула в спину.
— Подожди! Где Вовка?
— Какой? А, пацан. Умер. Ты же сам видел, как его мать свернула ему шею.
— Как мать? Это же Полина, твоя дочь!
— У меня нет детей и никогда не было. Уходи.
— Но…
Она шагнула с причала в воду, сразу ушла с головой и больше не всплывала.
…
Шаг за шагом, я приближал к себе город. Не было смысла никуда звонить — ветер уже нес невидимое ядовитое облако, нес впереди. Маска — наверное, изукрашенный респиратор — не давала яду просочиться в меня. Почему сама Марья не умерла сразу? Истовый фанатизм или заранее выпитые таблеточки? Вряд ли первое. Ведь все они, все эти женщины отрабатывали свое. Кто-то излечение сына от наркомании, как Людмила Михайловна, кто-то богатство на склоне лет, а кто-то…
«Это же Полина, твоя дочь!» «Нет детей и никогда не было».
Морок сошел с моих глаз. Или памяти. Я, оказывается, забыл лицо Полины. Я, оказывается, никогда не запоминал лица Вики. И это одно и то же лицо. Да, ее ребенка украли. И вернули ей всего на пару месяцев, а она была согласна даже на такое. Плата — Вовкина смерть, смерть от руки своей матери. Вот откуда ее психоз, вот откуда вина — палач. Вику тоже погрузили в морок, но даже из-под него прорывалось воспоминание о шее сына, хрустнувшей у нее в руках.
И еще. Она заплатила еще и мной. Меня ведь короновали. Я — Предвозвестник. Я — Господин. Я — Король крыс. Я — жертвенный кинжал. Я убил жертву. Город.
Почему я? Потому что я — мужчина, разрушитель?
И кто я? Виктор, муж Вики, Вовкин отец, тоже принявший сделку, купивший два месяца жизни со своей семьей ценой всех жизней Города? Или просто случайный прохожий Егор, не вовремя влезший не в свою историю?
…
Шаг за шагом, я приближал к себе город.
Остался за спиной мой район. Строители высотки, что против моего дома, больше не стучат, не кричат гортанными веселыми криками — они тяжелыми мешками попадали со своей высоты. Машины на дорогах сбились в кучки как тюленьи семьи и визжат сигналами. Кусочки мяса, которые ими управляли — недвижимы. Прохожие лежат на тротуарах — просят не наступать на них, перешагивать — кто ничком, кто на спине; с упокоенными лицами, пеной изо рта. Одинокая школа все трещит звонком — тонконогие ее обитатели, вдруг легли и уснули, а учителя все не идут, чтобы прекратить это безобразие.
…
Она сидела там.
На скамейке перед домом, в котором мы с ней жили полгода назад. Газ, влекомый капризным ветром, еще не добрался сюда. Люди вокруг суетились, пожарные машины, хрипы раций, синие сигналы скорой помощи, крики скорби о тех, кто остался там, за моей спиной. Они все не понимали, что жертва уже принесена, и что они отправятся на тот свет, как только ветер перенесет сюда хищный язык ядовитого газа.
Она же спала посреди этой толчеи, после бессонной ночи на скамье, спала, откинувшись на спинку.
Я разбудил и повел ее за собой.
…
Не нужно уже было стучаться в покосившуюся калитку, я вышиб ее ударом ноги. Дряхлая старушка с трясущейся головой сидела там, где мы ее оставили в прошлый раз — в курятнике, рядом со своей Рябушкой.
Но теперь баба Кузя не боялась.
Она смеялась, всхлипывая и закашливаясь.
— Он пришел, Рябушка, пришел, родный, как я тебе и говорила. Сейчас все закончится.
Я снял маску, схватил старуху за космы, притянул к себе.
— ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ, МРАЗЬ?!
— Крысоньки говорят идет холод. А крысоньки не врут. И если людишки не принесут жертву, всего-то один городок, умрет все. И крысоньки, и людишки, и курочки. Видишь, я правильно, тебя выбрала. Потому что каждый, каждый людишка здесь должен пойти на корм, и я и ты. И ты это сделаешь. Бабушка добрая, она позабот…
Я, до хруста в пальцах, сомкнул руки на шее ведьмы.
А когда ее ветхая жизнь прервалась, удушье от невидимого убийцы накрыло и меня.
Страница 10 из 10
