Фонтаны почему-то не отключили. Несмотря на ноябрь. Ледяной ветер смешивался с каплями фонтанной воды, и этот поток обдавал всех неосторожных, кто решил прогуляться сейчас, во время заката, на «второй центральной площади города» — так ее называли на местном телевидении…
37 мин, 16 сек 7358
Маленький разбитый причал, паром ему под стать — не паром, даже, а просто суденышко. Дождь никак не унимался, мы с ненормальной в матросских дождевиках, как утята за мамашей проследовали на кораблик за старым капитаном
— Давайте, давайте, проходите. Осторожнее, — старик поддержал Вику за руку, когда она споткнулась об что-то накрытое водонепроницаемой пленкой. Мешки. Вся палуба была завалена этими мешками под пленкой.
— Простите за неудобство. Песок этот для карьера давно перевез, да все никак не заберут. Вот приходится с ним мотаться туда-сюда.
— Да ничего страшного.
Мы прошли в рубку, судно отчалило.
Я сел на скамейку за спиной Олега Андреевичаа, начал заново просматривать анкеты.
Если сойти с ума и учитывать все возможные версии, то получается следующее. У Людмилы Михайловны была страшная беда, которая разом и без видимых причин отвелась. Она считала, что причиной тому была Мария Ерофеевна — хозяйка моего блестящего новогоднего праздника. После праздника и лесби-оргии, известной также как «коронация», через месяц, Людмила умирает. Хотя знала заранее, что умрет. Что если?
Что если излечением сына женщине заплатили за участие в коронации? То есть надо проверить всех остальных участниц, все остальные анкеты.
Но как удобно — я единственный посторонний на Новом годе, я — тот, у кого есть мотив проводить расследование — и я же получаю пачку анкет на блюдечке. Кто-то ведет меня? Что-то хочет от меня? Полина? Хочет разрушить планы Марии Ерофеевны? А они разве уже не воплотились в жизнь?
Кораблик резко качнуло вбок, я потерял равновесие, упал, анкеты рассыпались.
— А-а-а, водный рельеф! — старый капитан, даже еле удерживаясь у руля, не решался материться.
Вика забилась в угол, вцепилаь левой за скамью, а правой — за колготки.
Я ухватился за стены встал, чтобы опять свалиться — оказывается, пока размышлял над своими бумажками, налетел бешеный ветер, нет ураган, нет — чертова буря — на мой взгляд сухопутной крысы.
Волны — откуда здесь волны? это чертов речной залив на водохранилище! — ветер игрались с корабликом, как ребенок в ванной с резиновой уточкой.
Чертов крен с боку на бок, туда-сюда, капитана мотало у его рулевого колеса или как его там называют по-флотски. Я схватил старика за плечи, он проорал:
— Мешки, якорна палуба! Мы из-за них перевернемся!
Я кивнул в ответ, дернул дверь и вылетел наружу, удерживаясь на корабле только руками за поручни лесенки. Рев дикого ветра, такого, что воздух вдыхать тяжело, валящая с ног качка и мешки, влекущие меня за собой за борт.
Черт с ним, первый пошел! Второй!
Один за другим мешки переваливались в воду. Азарт этой работы захватил меня, мое тело упоенно работало, освободившись, только сейчас, от оков больничной тоски.
Я здоров и жив, Господи!
… Причалили через минут сорок. Мокрые, как щенята в ванной.
Благо, что до дома от залива недалеко.
…
Мы вернулись домой, я помылся, переоделся и вернулся к анкетам…
— Эй, — Вика. Она молчала со вчерашней ночи. Действие магических колготок? Или у нее ремиссия? — Дай полотенце. Хочу помыться.
— Э-э, конечно, — не стоило пресекать здравые инициативы, — тебе другую одежду дать?
— Не надо.
Она час возилась в ванной, вышла в своей старой одежде, да, все так же в куртке.
— Вика, слушай. Нам сегодня надо…
— Выпить есть?
— Что? А. Ну, да.
Достал послебольничный коньяк, разил… Не понравился мне ее взгляд. Слишком уж трезвый. Хорошо то, что она решила выйти из своего мира. Но что она подумает о мире реальном, обо мне? Судя по ее лицу, ничего хорошего.
— Егор, — опрокинула кружку-другой посуды у меня не было — в себя, — расскажи мне о себе.
— Не понял.
— Тебя точно зовут Егор?
— Ну, да, насколько я помню, ха-ха.
— Или Виктор?
— Чего? Ты о чем?
— Ты Егор или Виктор?
Все это можно было бы принять за очередной психоз, если бы не ее лицо. Оно не корчилось в неуместных гримасах, как обычно. Эмоции этого лица были вполне естественны — напряжение, недоумение, страх — для человека, который пришел в себя рядом с незнакомцем.
— Ладно, Егор. Расскажи мне про Вову. Расскажи все.
Так уж ли была неприятна ненормальная Вика? Она не задавала вопросов, на которые я не готов был отвечать. Нормальная же Вика задала вполне разумный вопрос о пропавшем сыне. Я утверждаю, что видел его? Так расскажи все.
И я рассказал. То, как оно было на самом деле. Или то, как я запомнил.
Слушала молча, наклонившись над своей кружкой. Вцепившись побелевшими пальцами в стол.
А потом спросила:
— А нахрена ты мне тут всякую чушь несешь?
— Не понял?
— Ты жил с какой-то бабой и моим сыном. Потом вы… что? Она сбежала от тебя с ним? Вы его на органы продали? В рабство? На усыновление? Убили? А, Виктор? Что ты мне херью тут глаза заливаешь? А, п… р?
— Подожди. Ты меня в чем обвиняешь? Если бы я… я что, стал бы тебе помогать? Да я… я из-за Вовки все…
— А что же мы твою бабу-то не ищем? Если Вовка мертв, зачем мы ищем его?
— Я не знаю. Я не уверен, что его убили.
— Давайте, давайте, проходите. Осторожнее, — старик поддержал Вику за руку, когда она споткнулась об что-то накрытое водонепроницаемой пленкой. Мешки. Вся палуба была завалена этими мешками под пленкой.
— Простите за неудобство. Песок этот для карьера давно перевез, да все никак не заберут. Вот приходится с ним мотаться туда-сюда.
— Да ничего страшного.
Мы прошли в рубку, судно отчалило.
Я сел на скамейку за спиной Олега Андреевичаа, начал заново просматривать анкеты.
Если сойти с ума и учитывать все возможные версии, то получается следующее. У Людмилы Михайловны была страшная беда, которая разом и без видимых причин отвелась. Она считала, что причиной тому была Мария Ерофеевна — хозяйка моего блестящего новогоднего праздника. После праздника и лесби-оргии, известной также как «коронация», через месяц, Людмила умирает. Хотя знала заранее, что умрет. Что если?
Что если излечением сына женщине заплатили за участие в коронации? То есть надо проверить всех остальных участниц, все остальные анкеты.
Но как удобно — я единственный посторонний на Новом годе, я — тот, у кого есть мотив проводить расследование — и я же получаю пачку анкет на блюдечке. Кто-то ведет меня? Что-то хочет от меня? Полина? Хочет разрушить планы Марии Ерофеевны? А они разве уже не воплотились в жизнь?
Кораблик резко качнуло вбок, я потерял равновесие, упал, анкеты рассыпались.
— А-а-а, водный рельеф! — старый капитан, даже еле удерживаясь у руля, не решался материться.
Вика забилась в угол, вцепилаь левой за скамью, а правой — за колготки.
Я ухватился за стены встал, чтобы опять свалиться — оказывается, пока размышлял над своими бумажками, налетел бешеный ветер, нет ураган, нет — чертова буря — на мой взгляд сухопутной крысы.
Волны — откуда здесь волны? это чертов речной залив на водохранилище! — ветер игрались с корабликом, как ребенок в ванной с резиновой уточкой.
Чертов крен с боку на бок, туда-сюда, капитана мотало у его рулевого колеса или как его там называют по-флотски. Я схватил старика за плечи, он проорал:
— Мешки, якорна палуба! Мы из-за них перевернемся!
Я кивнул в ответ, дернул дверь и вылетел наружу, удерживаясь на корабле только руками за поручни лесенки. Рев дикого ветра, такого, что воздух вдыхать тяжело, валящая с ног качка и мешки, влекущие меня за собой за борт.
Черт с ним, первый пошел! Второй!
Один за другим мешки переваливались в воду. Азарт этой работы захватил меня, мое тело упоенно работало, освободившись, только сейчас, от оков больничной тоски.
Я здоров и жив, Господи!
… Причалили через минут сорок. Мокрые, как щенята в ванной.
Благо, что до дома от залива недалеко.
…
Мы вернулись домой, я помылся, переоделся и вернулся к анкетам…
— Эй, — Вика. Она молчала со вчерашней ночи. Действие магических колготок? Или у нее ремиссия? — Дай полотенце. Хочу помыться.
— Э-э, конечно, — не стоило пресекать здравые инициативы, — тебе другую одежду дать?
— Не надо.
Она час возилась в ванной, вышла в своей старой одежде, да, все так же в куртке.
— Вика, слушай. Нам сегодня надо…
— Выпить есть?
— Что? А. Ну, да.
Достал послебольничный коньяк, разил… Не понравился мне ее взгляд. Слишком уж трезвый. Хорошо то, что она решила выйти из своего мира. Но что она подумает о мире реальном, обо мне? Судя по ее лицу, ничего хорошего.
— Егор, — опрокинула кружку-другой посуды у меня не было — в себя, — расскажи мне о себе.
— Не понял.
— Тебя точно зовут Егор?
— Ну, да, насколько я помню, ха-ха.
— Или Виктор?
— Чего? Ты о чем?
— Ты Егор или Виктор?
Все это можно было бы принять за очередной психоз, если бы не ее лицо. Оно не корчилось в неуместных гримасах, как обычно. Эмоции этого лица были вполне естественны — напряжение, недоумение, страх — для человека, который пришел в себя рядом с незнакомцем.
— Ладно, Егор. Расскажи мне про Вову. Расскажи все.
Так уж ли была неприятна ненормальная Вика? Она не задавала вопросов, на которые я не готов был отвечать. Нормальная же Вика задала вполне разумный вопрос о пропавшем сыне. Я утверждаю, что видел его? Так расскажи все.
И я рассказал. То, как оно было на самом деле. Или то, как я запомнил.
Слушала молча, наклонившись над своей кружкой. Вцепившись побелевшими пальцами в стол.
А потом спросила:
— А нахрена ты мне тут всякую чушь несешь?
— Не понял?
— Ты жил с какой-то бабой и моим сыном. Потом вы… что? Она сбежала от тебя с ним? Вы его на органы продали? В рабство? На усыновление? Убили? А, Виктор? Что ты мне херью тут глаза заливаешь? А, п… р?
— Подожди. Ты меня в чем обвиняешь? Если бы я… я что, стал бы тебе помогать? Да я… я из-за Вовки все…
— А что же мы твою бабу-то не ищем? Если Вовка мертв, зачем мы ищем его?
— Я не знаю. Я не уверен, что его убили.
Страница 8 из 10
