Зимы в Ленинграде начала 90-х годов выдались малоснежные. То ли действительно парниковый эффект давал о себе знать, то ли ещё что. Бывали, конечно, и снегопады как встарь, но только снег, полежав дней пять-шесть, чернел, сморщивался и превращался в какой-то затвердевший пепел. А бывало, голые бесснежные улицы неделями насквозь продувались холодными ветрами, дующими словно бы со всех сторон сразу. Небо в такие дни всё светлое время суток почти не меняло свой цвет: бледно-розовое у горизонта, оно постепенно переходило в бледно-голубой и синий в зените.
34 мин, 59 сек 14956
И враз исчезли 20 лет жизни, отделявшие её от того далёкого и страшного декабря 92-го, и вновь она была девчонкой и вновь держала в руках оторванную голову паренька из соседнего подъезда, и голова эта, с закатившимися зрачками, сверкающая словно бельмами, белками глаз, вновь показывала ей язык. Тогда, в тот момент, и в последующие дни следствия, она не то чтобы сказать об этом кому-нибудь, она сама себе не верила. Не верила, что это было на самом деле, что голова — оторванная голова! — показывала ей язык; что тот вечер вообще был. Наверно это неверие и спасло её от сумасшествия. Но по прошествии 14 лет, когда ей стукнуло 27 и всё случившееся в декабре 92-го уже давно казалось ей кошмарным сном, нереальностью, Хозяин дал о себе знать…
Это тоже случилось зимой, только в конце. Она выехала с работы на своём двух дверном Опеле-Астра около 18.30. и всю дорогу домой всё её существо переполняло совершенно невероятное чувство: гинеколог, у которого она была в свой обеденный перерыв, подтвердил её беременность. «Я готова стать солнцем!» — выразила она мысленно свои ощущения и в следующий миг внутри у неё стало пусто-пусто, руки судорожно вцепились в руль, а правая нога непроизвольно вдавила до упора педаль газа вместо тормоза.
Этот день, отмеченный таким светлым событием в её жизни, мог очень трагически закончится: машина в один миг покрыла сотню метров и затормози она долей секунды позже — мальчишка, переходивший с собакой эту окраинную улицу города, не остался бы застывшей статуей стоять в трёх сантиметрах перед её Опелем, а валялся бы тряпичной куклой метрах в десяти позади. Она и тот парень с собакой несколько секунд, показавшихся обоим неимоверно долгими, смотрели друг на друга широко открытыми немигающими глазами, а потом собака рванулась вперёд и парень, выскочив из света фар её машины, исчез в темноте. А Кэр, по-прежнему стискивая руки на руле, закрыла глаза и отмотав время на минуту назад, вновь видела, как кирпичи, замуровывающие одно из подвальных окон дома, стоящего возле самой дороги, проваливаются во внутрь и за ними проступает во тьме лицо-маска того кошмара, который, она думала, навсегда остался в прошлом.
С тех пор она больше никогда не садилась за руль автомобиля. Муж, которому она раньше ничего не рассказывала о декабре 92-го, дома выслушал её молча, обнял и больше никогда не возвращался к этому. Не возвращался, хотя когда на следующее утро он забирал брошенную ею машину, — вечером она оставила её у обочины и доехала до дома на автобусе, — то прошёлся вдоль того дома, в котором, как он считал, жене что-то померещилось, и увидел лишь подтверждение своему мнению: ни одного незамурованного подвального окна. Он был хорошим мужем. Настолько хорошим, что через несколько лет она вновь стала воспринимать всё случившееся в декабре 92-го и в день, когда она узнала, что беременна, как что-то, что происходило не с ней. «Всё это имело место быть в действительности, да, — думала она, — но с кем-то другим, не со мной».
Её психика проявила чудеса изобретательности в защите самосознания от негативного воздействия отдельных моментов прошлого, но теперь, через 20 лет после 92-го года, когда она стояла в погребе своего садового домика и смотрела на тускловатую лампочку под потолком, у неё возникло чувство, что стеллаж с банками перед ней — всего лишь ширма, за которой простираются какие-то бескрайние пространства подземного лабиринта. Взгляд её упёрся в цементную стену за банками на стеллаже, проверяя её реальность, различил поблёскивающие капельки воды на шершавой поверхности. «А что если человека оставить в таком месте без света на неделю?» — мысленно спросила она сама себя.«То он сойдёт с ума», — кто-то тихо прошептал-прошипел ей в ответ и вот тогда она почувствовала…
Она почувствовала Его приближение. Он был далеко, но двигался сюда, к ней, и двигался стремительно. Каролина вновь стала маленькой девочкой, Кэри, у которой страх растворил всё внутри. А Он приближался. Со стороны города. Она уже почти видела его громадный нос-крюк, расплывчатые тёмные омуты глазниц, развевающиеся космы волос-водорослей и балахон, изъеденный мышами. Его фиолетовые губы не размыкались, но она слышала шёпот: «Закрой дверь. Вернись туда, где ты должна быть. Закрой дверь и я покажу тебе путь назад»….
Сашка, принёсший матери вторую банку с солёными огурцами, опустил трёхлитровку на пол около откинутой крышки подполья и, встав на колени, заглянул вниз со словами: «Мама?» — но вместо маленького погреба, уставленного закатками и большущими бутылями с вином, он увидел закрытую, обитую коричневыми листами железа дверь с жёлтыми линиями света по периметру. В следующий миг свет за дверьми погас…
Это тоже случилось зимой, только в конце. Она выехала с работы на своём двух дверном Опеле-Астра около 18.30. и всю дорогу домой всё её существо переполняло совершенно невероятное чувство: гинеколог, у которого она была в свой обеденный перерыв, подтвердил её беременность. «Я готова стать солнцем!» — выразила она мысленно свои ощущения и в следующий миг внутри у неё стало пусто-пусто, руки судорожно вцепились в руль, а правая нога непроизвольно вдавила до упора педаль газа вместо тормоза.
Этот день, отмеченный таким светлым событием в её жизни, мог очень трагически закончится: машина в один миг покрыла сотню метров и затормози она долей секунды позже — мальчишка, переходивший с собакой эту окраинную улицу города, не остался бы застывшей статуей стоять в трёх сантиметрах перед её Опелем, а валялся бы тряпичной куклой метрах в десяти позади. Она и тот парень с собакой несколько секунд, показавшихся обоим неимоверно долгими, смотрели друг на друга широко открытыми немигающими глазами, а потом собака рванулась вперёд и парень, выскочив из света фар её машины, исчез в темноте. А Кэр, по-прежнему стискивая руки на руле, закрыла глаза и отмотав время на минуту назад, вновь видела, как кирпичи, замуровывающие одно из подвальных окон дома, стоящего возле самой дороги, проваливаются во внутрь и за ними проступает во тьме лицо-маска того кошмара, который, она думала, навсегда остался в прошлом.
С тех пор она больше никогда не садилась за руль автомобиля. Муж, которому она раньше ничего не рассказывала о декабре 92-го, дома выслушал её молча, обнял и больше никогда не возвращался к этому. Не возвращался, хотя когда на следующее утро он забирал брошенную ею машину, — вечером она оставила её у обочины и доехала до дома на автобусе, — то прошёлся вдоль того дома, в котором, как он считал, жене что-то померещилось, и увидел лишь подтверждение своему мнению: ни одного незамурованного подвального окна. Он был хорошим мужем. Настолько хорошим, что через несколько лет она вновь стала воспринимать всё случившееся в декабре 92-го и в день, когда она узнала, что беременна, как что-то, что происходило не с ней. «Всё это имело место быть в действительности, да, — думала она, — но с кем-то другим, не со мной».
Её психика проявила чудеса изобретательности в защите самосознания от негативного воздействия отдельных моментов прошлого, но теперь, через 20 лет после 92-го года, когда она стояла в погребе своего садового домика и смотрела на тускловатую лампочку под потолком, у неё возникло чувство, что стеллаж с банками перед ней — всего лишь ширма, за которой простираются какие-то бескрайние пространства подземного лабиринта. Взгляд её упёрся в цементную стену за банками на стеллаже, проверяя её реальность, различил поблёскивающие капельки воды на шершавой поверхности. «А что если человека оставить в таком месте без света на неделю?» — мысленно спросила она сама себя.«То он сойдёт с ума», — кто-то тихо прошептал-прошипел ей в ответ и вот тогда она почувствовала…
Она почувствовала Его приближение. Он был далеко, но двигался сюда, к ней, и двигался стремительно. Каролина вновь стала маленькой девочкой, Кэри, у которой страх растворил всё внутри. А Он приближался. Со стороны города. Она уже почти видела его громадный нос-крюк, расплывчатые тёмные омуты глазниц, развевающиеся космы волос-водорослей и балахон, изъеденный мышами. Его фиолетовые губы не размыкались, но она слышала шёпот: «Закрой дверь. Вернись туда, где ты должна быть. Закрой дверь и я покажу тебе путь назад»….
Сашка, принёсший матери вторую банку с солёными огурцами, опустил трёхлитровку на пол около откинутой крышки подполья и, встав на колени, заглянул вниз со словами: «Мама?» — но вместо маленького погреба, уставленного закатками и большущими бутылями с вином, он увидел закрытую, обитую коричневыми листами железа дверь с жёлтыми линиями света по периметру. В следующий миг свет за дверьми погас…
Страница 10 из 10
