Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
355 мин, 33 сек 14475
Наконец появился Мариус. Он тоже переоделся и расчесал на пробор доходившие до плеч волосы. Он опустился в кресло рядом со мной — изящно изогнутое, сделанное из черного дерева и инкрустированное золотом. Бросив взгляд на Мариуса, я вдруг осознала, что он и сам очень похож на это кресло — отлично сохранившееся продолжение материала.
Резьбой и инкрустацией занималась природа, а затем конечный продукт покрыли лаком.
Мне хотелось поплакать в его объятиях, но я сумела глубоко запрятать тоску одиночества. Ночь никогда меня не отринет, она преданно ожидает меня за каждой открытой дверью, равно как и трава, и кривые оливковые ветви, тянущиеся в лунном свете к небу.
«Благословен тот, кого она научила пить кровь, — сказала я, — когда светит полная луна, когда облака в прозрачной ночи горами вздымаются в небесах»
«Да, наверное» — откликнулся Мариус.
Он отодвинул лампу, стоявшую между нами на столе, чтобы она не слепила мне глаза.
«Я поселила здесь своего управляющего, — сказала я, — предоставила ему ванну, кровать и одежду. Ты ведь не станешь на меня сердиться? Я люблю его и не хочу терять. Ему уже слишком поздно возвращаться обратно в мир»
«Он необычный человек, — заметил Мариус, — и я ему очень рад. Может быть, завтра он сможет привести твоих девушек. У мальчиков появится компания, и днем здесь будет хоть какой-то порядок. К тому же Флавий помимо всего прочего прекрасно разбирается в книгах»
«Благодарю тебя за эту любезность. Я боялась, что ты рассердишься. Ну почему ты так переживаешь? Я не могу прочесть твои мысли — этого дара я не получила»
Нет, неправда. Я могла прочесть мысли Флавия. Я знала, что в этот самый момент мальчики помогают ему переодеваться ко сну и что его присутствие несказанно радует их.
«Мы слишком тесно связаны кровью, — объяснил Мариус. — Я тоже никогда больше не прочту твои мысли. Мы вынуждены вернуться к словесному общению, как смертные, только наши ощущения бесконечно острее; временами между нами будет возникать холодная, как северные льдины, отчужденность, а в иные моменты внезапно вспыхнувшие чувства понесут нас по волнам пылающего моря»
В ответ на его слова я лишь скептически хмыкнула.
«Ты меня ненавидишь, — тихо и с раскаянием продолжал он, — потому что я охладил твой экстаз, отнял у тебя твою радость, твои убеждения. — У него был искренне несчастный вид. — И все это я сделал в самый счастливый миг твоего превращения»
«Откуда такая уверенность, что ты его охладил? Я все равно могу основать для нее храмы, проповедовать ее культ. Я новообращенная. Я только начала»
«Ты не восстановишь ее культ! — сказал он. — В этом я могу тебя уверить! Ты никому о ней не расскажешь, не скажешь, кто она и где хранится, и никогда не создашь хотя бы одного пьющего кровь»
«Ого! Жалко, что Тиберий, обращаясь к сенату, говорил не столь уверенно»
«Тиберий всю жизнь хотел заниматься в гимназии на Родосе, ходить в греческом плаще и сандалиях и философствовать. Вот почему, используя в своих целях его лишенное любви одиночество, люди менее одаренные обретают возможность действовать»
«Ты что — пытаешься меня просветить? Думаешь, я этого не знаю? А тебе вот не известно, что сенат не станет помогать Тиберию править. Риму нужен император, которого можно любить и боготворить. Твое поколение, поколение Августа, за сорок лет приучило нас к правлению аристократов. Не пытайся поучать меня в политике как последнюю дуру»
«Я должен бы сознавать, что ты все понимаешь, — сказал Мариус. — Я помню тебя еще девочкой, и уже тогда ты обладала несравненными способностями. Твоя преданность Овидию и его эротическим произведениям, умение воспринять сатиру и иронию — такую утонченность не часто встретишь. Истинно римский склад ума»
Взглянув на него, я отметила про себя, что с его лица тоже стерта печать определенного возраста. Теперь я получила возможность в полной мере насладиться его обликом: квадратные плечи, мощная прямая шея, неподражаемое выражение глаз под красивой формы бровями— Мы превратились в своего рода скульптурные портреты самих себя, искусной рукой высеченные в мраморе.
«Знаешь что, — сказала я, — даже несмотря на сокрушительную лавину высокопарных фраз, которую ты на меня обрушил, словно я жажду твоего одобрения, я по-прежнему люблю тебя и прекрасно знаю, что мы остались одни, что мы связаны друг с другом брачными узами, — и отнюдь не ощущаю себя несчастной»
Он явно удивился, но ничего не сказал.
«Я экзальтированная, ожесточившаяся беглянка, и мое сердце разбито, — продолжала я. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты не разговаривал со мной так, словно твоя основная забота состоит лишь в моем просвещении и образовании»
«Я вынужден так говорить! — ласково ответил он. Не голос — сплошная доброта. — Это действительно моя основная забота. Если ты сможешь понять, что принесло с собой крушение Римской республики, если ты сможешь понять Лукреция и стоиков, осознать это в полной мере, ты сможешь понять и нашу истинную сущность. Но только так — и не иначе!»
Резьбой и инкрустацией занималась природа, а затем конечный продукт покрыли лаком.
Мне хотелось поплакать в его объятиях, но я сумела глубоко запрятать тоску одиночества. Ночь никогда меня не отринет, она преданно ожидает меня за каждой открытой дверью, равно как и трава, и кривые оливковые ветви, тянущиеся в лунном свете к небу.
«Благословен тот, кого она научила пить кровь, — сказала я, — когда светит полная луна, когда облака в прозрачной ночи горами вздымаются в небесах»
«Да, наверное» — откликнулся Мариус.
Он отодвинул лампу, стоявшую между нами на столе, чтобы она не слепила мне глаза.
«Я поселила здесь своего управляющего, — сказала я, — предоставила ему ванну, кровать и одежду. Ты ведь не станешь на меня сердиться? Я люблю его и не хочу терять. Ему уже слишком поздно возвращаться обратно в мир»
«Он необычный человек, — заметил Мариус, — и я ему очень рад. Может быть, завтра он сможет привести твоих девушек. У мальчиков появится компания, и днем здесь будет хоть какой-то порядок. К тому же Флавий помимо всего прочего прекрасно разбирается в книгах»
«Благодарю тебя за эту любезность. Я боялась, что ты рассердишься. Ну почему ты так переживаешь? Я не могу прочесть твои мысли — этого дара я не получила»
Нет, неправда. Я могла прочесть мысли Флавия. Я знала, что в этот самый момент мальчики помогают ему переодеваться ко сну и что его присутствие несказанно радует их.
«Мы слишком тесно связаны кровью, — объяснил Мариус. — Я тоже никогда больше не прочту твои мысли. Мы вынуждены вернуться к словесному общению, как смертные, только наши ощущения бесконечно острее; временами между нами будет возникать холодная, как северные льдины, отчужденность, а в иные моменты внезапно вспыхнувшие чувства понесут нас по волнам пылающего моря»
В ответ на его слова я лишь скептически хмыкнула.
«Ты меня ненавидишь, — тихо и с раскаянием продолжал он, — потому что я охладил твой экстаз, отнял у тебя твою радость, твои убеждения. — У него был искренне несчастный вид. — И все это я сделал в самый счастливый миг твоего превращения»
«Откуда такая уверенность, что ты его охладил? Я все равно могу основать для нее храмы, проповедовать ее культ. Я новообращенная. Я только начала»
«Ты не восстановишь ее культ! — сказал он. — В этом я могу тебя уверить! Ты никому о ней не расскажешь, не скажешь, кто она и где хранится, и никогда не создашь хотя бы одного пьющего кровь»
«Ого! Жалко, что Тиберий, обращаясь к сенату, говорил не столь уверенно»
«Тиберий всю жизнь хотел заниматься в гимназии на Родосе, ходить в греческом плаще и сандалиях и философствовать. Вот почему, используя в своих целях его лишенное любви одиночество, люди менее одаренные обретают возможность действовать»
«Ты что — пытаешься меня просветить? Думаешь, я этого не знаю? А тебе вот не известно, что сенат не станет помогать Тиберию править. Риму нужен император, которого можно любить и боготворить. Твое поколение, поколение Августа, за сорок лет приучило нас к правлению аристократов. Не пытайся поучать меня в политике как последнюю дуру»
«Я должен бы сознавать, что ты все понимаешь, — сказал Мариус. — Я помню тебя еще девочкой, и уже тогда ты обладала несравненными способностями. Твоя преданность Овидию и его эротическим произведениям, умение воспринять сатиру и иронию — такую утонченность не часто встретишь. Истинно римский склад ума»
Взглянув на него, я отметила про себя, что с его лица тоже стерта печать определенного возраста. Теперь я получила возможность в полной мере насладиться его обликом: квадратные плечи, мощная прямая шея, неподражаемое выражение глаз под красивой формы бровями— Мы превратились в своего рода скульптурные портреты самих себя, искусной рукой высеченные в мраморе.
«Знаешь что, — сказала я, — даже несмотря на сокрушительную лавину высокопарных фраз, которую ты на меня обрушил, словно я жажду твоего одобрения, я по-прежнему люблю тебя и прекрасно знаю, что мы остались одни, что мы связаны друг с другом брачными узами, — и отнюдь не ощущаю себя несчастной»
Он явно удивился, но ничего не сказал.
«Я экзальтированная, ожесточившаяся беглянка, и мое сердце разбито, — продолжала я. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты не разговаривал со мной так, словно твоя основная забота состоит лишь в моем просвещении и образовании»
«Я вынужден так говорить! — ласково ответил он. Не голос — сплошная доброта. — Это действительно моя основная забота. Если ты сможешь понять, что принесло с собой крушение Римской республики, если ты сможешь понять Лукреция и стоиков, осознать это в полной мере, ты сможешь понять и нашу истинную сущность. Но только так — и не иначе!»
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 75 из 95
