Пантеон

Я повернул выключатель, стилизованный под фрагмент серебряного стенного канделябра — в нем даже была свеча, но из тех, что никогда не зажигались, — и перед нами возникла ведущая вниз лестница; несколько мгновений она пульсировала в голубоватых вспышках, затем мертвенное сияние стало ровным.

— Почему так холодно? — мне показалось, что она боится, хуже того, не решается вступить на лестницу.

— Воск, — напомнил я.

— После того, как работа завершена, воск нуждается в холоде. Вы не видели восковые фигуры или восковых кукол, которым не обеспечивали нужную температуру? Их лица становятся как у стариков, затем как у мертвецов. Воск стремится стечь с основы, черты деформируются, — пугающее, отвратительное зрелище.

Я шагнул на лестницу и подал гостье руку.

Поколебавшись, гостья протянула ладонь, легко оперлась тонкими теплыми пальцами, и мы начали спуск. Дверь беззвучно затворилась за нами. Источники света здесь располагались не на потолке, а в стенах и самих ступенях, над головой же помещались искусственные сталактиты, выполненные из прозрачного стекла; впрочем, сталактитами я называл эти декорации скорее для краткости, — некоторые из форм, украшавших свод, напоминали кораллы или безлистые стилизованные ветви, некоторые вообще не имели аналогов в природе. Здесь сплетались в продуманном хаосе прямые и извилистые линии, строго очерченные кристаллы светились сквозь толщи пышных ажурных мхов, одни и те же сочетания порой смотрелись с разных ракурсов как растущие сверху вниз ледяные кусты — и как полые скелетообразные тела припавших к потолку монстров.

Лестница едва заметно поворачивала. Я наблюдал за озаренным голубыми огнями лицом моей спутницы и видел на нем все то же сочетание страха и восторга, недоверия и желания, с которым она принимала мое предложение стать моделью для скульптуры.

Я увидел ее на сцене маленького клуба. Не возьмусь сказать, о чем точно было представление, — что-то об инфернальном цирке, в котором все артисты были не то живыми мертвецами, не то куклами-марионетками, но при этом в сюжете не было ни кукловода, ни колдуна-вуду, который бы за всем этим стоял, — возможно, именно это и рождало чувство особенной, иррациональной безысходности.

Она была мертвой балериной, или же куклой-балериной, не знаю, — ледяной призрак в свете прожекторов, проблеск абсолютной, высшей красоты, — тонкое совершенное тело, обтянутое белым, идеальное лицо, на которое бросали зубчатую черную тень огромные искусственные ресницы.

Я стоял в первом ряду, парализованный, застывший, не в силах ни на миг отвести от нее взор, а богиня — или мне лишь казалось это — смотрела с алтаря сцены на меня. Двигалась и отворачивалась от меня во время танцевальных партий, — но после вновь находила меня громадными темными глазами, немигающими, словно она и впрямь стала на время выступления куклой.

Когда представление завершилось, я нашел ее и предложил позировать мне. Вне сцены, освещенная обычным светом, она была все также прекрасна, лишь двигалась по-другому, улыбалась и уже ничем не напоминала марионетку, и я не знал, как говорить с ней, был немногословен и почти косноязычен. Но она согласилась.

Мы вошли в Пантеон.

— Какая красота, — выдохнула она, выходя на середину круглого зала.

Я затворил за нами дверь, чтобы освещенный проем не нарушал геометрически совершенного единообразия святилища. Здесь свет давали колонны, точнее — мощные лампы, скрытые в колоннах и направленные на скульптуры на алтарях. За первым рядом колонн и скульптур был второй, за ним третий. Стены скрывали зеркала, создающие иллюзию бесконечности.

Оказавшись в центре круга, моя спутница плавно закружилась, переступая маленькими ножками.

— Как здесь красиво, — произнесла она вновь, завершив круг и вновь оказавшись лицом ко мне, — Кто же она?

Я проследил за жестом прекрасной белой кисти.

— Высшее божество, — ответил я, — сама Красота. Один из ее ликов. Ты тоже один из ее ликов, здесь есть алтарь и для тебя.

— Алтарь? — она всмотрелась внимательнее, нахмурилась, — это алтари? Они похожи на… Я сделал шаг к ней. Мне кажется, она все поняла в этот миг, но не отстранилась, ждала меня, и черные солнца глаз сияли на ледяной белизне лица в зубчатых тенях ресниц.

— … саркофаги, — закончила она, и наши губы встретились.

Когда она умерла, я поднял тело в длинном белом платье на руки, — она совершенно не имела веса, словно была настоящим призраком, — и понес между колонн и статуй, сквозь расступившиеся зеркала и стены — в мастерскую.

Я не обманывал, приглашая ее позировать.

Звук прервал таинство творения.

Под пальцами зарождалось лицо восковой балерины, — пока еще кощунственно грубый набросок, слепок без волос, глаз и длинных ресниц, но мне уже удались линии изысканного подбородка, прямого носа с намеком на крохотную горбинку и высокого лба.

Звук повторился, — это был звонок в двери особняка, под которым находились храм и мастерская.