Пантеон

Прошептав проклятие, я отключил сигнал, но быстро понял, что необходимое для создания скульптуры состояние полусна-полутранса утеряно. Взявшись за инструменты, я попытался прочертить линию маленьких губ, но сделал это отвратительно. Отложив инструмент, я убедился в том, что звонки продолжаются, и нажал кнопку, открывающую двери в сад. Поцеловал еще чуть теплые губы моей белой балерины и покинул мастерскую.

На крыльце стояли и курили двое мужчин. Свет фонарей в саду красиво прорисовывал выдыхаемый ими дым, который, впрочем, тут же уносили в темноту порывы ветра, — это было первым, что я увидел. Вторым была полицейская черная с желтым форма.

Я зажег в холле свет, от чего оба повернулись ко мне, и открыл двери.

— Добрый вечер, господа.

Оба представились и назвали номер отделения.

— Вот ордер на… — полицейский сделал краткую паузу, — хм… осмотр вашего жилища.

Вежливо склонившись, я принял бумагу, просмотрел.

— Прошу вас, господа.

Рано или поздно это должно было произойти. Я попытался вспомнить, при мне ли скальпель, и вспомнил, как днем долго не мог найти узкий кожаный футляр, но все же нашел и пристегнул с особой тщательностью.

Мы обошли оба этажа. Полицейские почти не задерживались, не задавали вопросов, — просто смотрели по сторонам, шли за мною следом. Когда мы снова оказались в холле, полицейский сказал:

— И подвал, если вы не возражаете. Пантеон.

— Прошу прощения?

Меня шокировало даже не то, что он знает про подвал, а то, что он назвал его Пантеоном. Если информация о подземелье еще могла быть найдена через рабочих, задействованных в строительстве, то само слово «Пантеон» слышали от меня лишь те, кто украшали собою его алтари.

— Подземелье, подвал, — повторил полицейский, — или Пантеон, как вы его называете.

Я решил, что оставлю эту загадку на потом, а сначала удовлетворю просьбу незваных гостей.

— Извольте следовать за мной.

Пока мы спускались по лестнице, я разглядел у них в руках какие-то бумаги. Мне показалось, что я вижу список. Необходимо узнать, насколько хорошо они осведомлены. При мысли о том, что мне предстояло сделать, внутри похолодело, но я не испытал той мерзкой безвольной слабости в конечностях, которая часто преследует нас всех в кошмарах и которую я так боялся ощутить наяву.

— Как красиво, — произнес полицейский, прохаживаясь между колонн. Второй уже присел на корточки перед одним из саркофагов и тщетно пытался заглянуть под идеально подогнанную крышку.

Тот, что осматривал помещение, повернул ко мне неожиданно задумчивое лицо:

— Кто она?

— Кто именно? — терпеливо спросил я.

— Она, — он обвел рукой помещение.

— Она — Красота, — сказал я, глядя, как второй полицейский пытается сдвинуть крышку.

Усилием воли я заставил себе расслабить плечи и дотянулся пальцами до застежки на запястье.

— Выражусь яснее. У изображенной здесь женщины есть имя?

Крышка издала скрежет и подалась.

Тонкая рукоять скальпеля скользнула в ладонь.

Я ждал, что полицейский у саркофага вскрикнет, но он молчал.

— Извольте выражаться еще яснее, — ответил я в тон собеседнику, — У которой из изображенных здесь женщин?

Полицейский потянулся к поясу. Я был готов сделать короткий шаг к нему и нанести удар в сонную артерию, но внезапно нахлынувшее любопытство заставило ждать — мне хотелось знать, считает он меня опасным и достает пистолет, или беспомощным и достает сразу наручники. Полицейский достал фонарь и, хотя статуи были идеально освещены, направил луч на ближайшую.

Это была танцовщица, высокая, тонкая, светловолосая, с длинными и тонкими ладонями и ступнями; на ней было зеленое платье, напоминающее античную тунику, и кожаные сандалии с ремешками, образующими серию крестов на узких голенях. На лицо ее сверху-справа падал белый свет, а на волосы сзади — золотистый. Она позировала мне несколько раз, но сначала я воспринимал ее красоту как нечто отвлеченное, и лишь затем… Новый скрежет плиты заставил меня вздрогнуть.

Полицейский закрывал саркофаг.

Закрыл и, ни слова не говоря, двинулся к следующему.

Тот, который разговаривал со мной, многозначительно глянул на меня и переместил луч.

Рыжая статуя, на которую он светил, уютно полулежала в кружевной ночной рубашке и беззвучно смеялась, широко открывая рот — настолько чувственный, что даже сейчас, несколько лет спустя, сердце у меня забилось сильнее. Свет шел через оранжевый фильтр, так что казалось, что она лежит у камина или свечи.

Свет фонаря резанул меня по глазам и тут же погас.

— Вы слышите меня? — вежливо сказал полицейский, — Я сказал, что у всех этих статуй одинаковые… — Ящики пусты, — подошел второй, отряхивая перчатки, — здесь есть еще помещения?

— Нет, — ответил я, не понимая, что за ловушку мне расставляют и для чего им это делать. Или же понимать следует так, что «ящики» пусты, если достаточно заплатить?

— А мастерская? У нас есть информация еще об одном помещении, отделенном от этого зеркалами.

— Откуда вы столько знаете? — устав от их игр, просто спросил я, направляясь к зеркалам.