Перчатки

Вчера вечером Аркадий гулял в городе, юродствовал, пил и курил, в компании, по этому сегодня он встал рано, с интенсивным чувством тревожности и тошноты. Всегда, в такой ситуации Аркадий, прибегал к физическим упражнениям, возомнив себя Такси драйвером, работал на износ, а потом брался убирать свою ещё вчера убранную комнату, на втором этаже, он снимал её почти за городом, но в городской черте, как всегда после девочки что заваривала лен и расставила шпильки по углам. В комнате был стол советских времен, что раскладывался, в стороны, как будто для настольного тенниса, с вставкой по середину, которая производилась из под стола, и выглядел ужасно неприлично, рябила своим голым неотесанным видом ДВП. Над столом свисала безосновательная Икеивская лампа, несмотря на отсутствие основы она сохранила гибкость, и могла повторять изгибы Китайского дракона, рекламирующего акупунктуру, на стене, за ней. Два интеллигентных стула, один чаще всего пустовал у стены незанятый, другой у стола, шкаф и сервант, за стеклом мраморные торговцы, казачки, бабы, и совсем вон выходящие, геральдические подсвечники, и миниатюрные вазы. В выемке по центру, без стекла, стоял большой золотой поднос, Аркадий использовал его как интеллигентную пепельницу. Раскладной диван, мягкое глубокое кресло, где Аркадию было никак не удобно сидеть, и антикварный столик подсвечник, на поверхности, под стеклом, толпились, вырубленные, Азиатские воины, над воинами покоился миловидный белый светильник, что переключался, кнопкой на шнуре, можно из позиции, лёжа, у треногого подножья, был трёхголовый пес, смотрел на все три стороны. На стене была картина с двумя почти одинаковыми какаду, каким-то зимним пейзажем, а ещё лодочниками где то в Европе, лодочников Аркаша снял и положил в шкаф. На подоконнике стоял большой магнитофон Панасоник с раздвижными колонками, Аркадий слушал радио, на выездной тележке телевизор Японский, но каждый раз когда Аркадий его включал там шел фильм с Антонио Бандерасом, Аркадий редко смотрел телевизор. Позиция каждого предмета мебели по отношению к друг другу и комнате не имело значения, Аркадий готов был поклясться, что они постоянно менялись местами, а пустой стул неизменно ходил у стен.

Сколько бы Аркадий не убирал, на следующий день на полу опять накатаются пыльные мыши, и будут расти, особенно в темных уголках под мебелью. Но на сегодня Аркадий закончил, его приятно мучил голод, но есть он не собирался, открыв ящик с мелочами, он зашуршал внутри. Сначала его взгляд упал на совсем детскую двупалую, мальчиковую, судя по голубому цвету перчатку, которая как он помнил всегда по чему то оставалась мокрая и пахла молоком. Аркадий скривился, его от нее воротило, она была на него мала и он её избегал. А вот чуть по старше, полосатая, разноцветная, гаммой напоминавшая профилактику в телевизоре. Аркадий не мог представить парня, который бы носил такую расцветку и постановил, что девчачья, чем был очень доволен. Она не пахла абсолютно ни чем, и это озадачивало Аркадия, тем не менее, она ему очень нравилась и налезла на него хоть и с трудом.

В дверь постучали, приспанная тревожность проснулась, Открыто — было открыто, в дверь вбежала Лизаветта, не подводя взгляд, направилась на диван, запрыгнула, и свесила ножки, в фиолетовых колготках, протертых, ботинки оставила в прихожей, и пальто. Она смотрела на Аркадия, с идеальной осанкой, серьезная и строгая, в длинной темно серой юбке и темно красной тонкой вязаной кофте, с небольшим кружевным вырезом на шее, треугольным вниз смотрящим,, такая одежда тонкая под линию, Потом Лизаветта переменилась, чуть не смеясь, будто со сливой во рту, вся покраснела, в нетерпении. её коричневое детское каре то поднималось то опускалось, переживало ажиотаж, её одежда поменялась цветами, то есть красные колготки, фиолетовая юбка и темно серая кофта.

— Что там? — Аркадий достал трубку и табак. Лизаветта измерила его взглядом, пренебрежительно.

— Красивая перчатка. — Её глаза блестели, явным подтекстом, казалось что она посмеивалась но улыбки на лице не было.

— Включить радио? — Аркадий закончил набивать трубку, переставил пепельницу с серванта на стол.

Только если без слов, я хочу тебе рассказать что мне сегодня приснилось. — Краски нетерпения опять вылились ей на лицо.

Аркадий нащупал пульт и ткнул им в сторону магнитофона. По радио Классик, Рубенштейн играл мазурки Шопена, Опус 17, 4. Аркадий повернулся спиной к Лизаветте и запалил трубку. Лизаветта начала…