Переход

Оборачивается, отступает в сторонку. На краткий миг у потолка вновь — и в мельчайших обжигающих деталях.

— Ох, — озабоченно вздыхает она, прячет трубку и хватает швабру. — А всего-то надо: понимаешь, Мать хочет, чтобы тебя услышали… все. Ты этого достоин. — Крыса умелыми движениями вытирает лужицу мочи под тем самым местом. Самую настоящую, вполне реальную. Даже запах слегка щекочет нос. — Всего-то нужно твое согласие — и тебя ждет успех, слава… и живой отец. Я тебе говорила, насколько потрясающие у тебя песни?

Киваю, не успевая задуматься. В голове только: бред, бред.

— Тысячелетняя мать знает толк. Сам понимаешь — возраст, опыт. — Она откладывает швабру, пол чист, потолок пуст. — Ну, так что, готов взорвать рок-н-роллом слабые головушки этих, что топчутся наверху? — А в-вы… сможете?

Я всегда об этом мечтал. Считал, конечно, что в шутку, рудимент детства. Обманывал себя, мол, и без этого в музыке счастлив. А в повторенную тысячекратно легенду веришь. Но нет, я просто не мог этого не желать. Какой же я рокер тогда!

— Ну, Мать не всесильна. Всесильно твое согласие, — и снова твердый мужской голос. И тот же взгляд, ожидавший согласия свернуть кое-кому шею. И — неожиданно — ноль улыбки.

— И папа не умрет? — Уже нет.

— Но… но что взам… что мне нужно будет…

— Петь!

А вот и улыбка. Глянцевая, липкая, безграничная. По-прежнему грубо подцепленная крючконосом, но совсем не уродливая.

— И все? — Это уже много — продолжать петь, как умеешь только ты. Играть, собрать группу — инструкция проста, не ври, что не знал. Писать тексты. Но тут мы поможем.

Я должен рассмеяться. Прямо ей в лицо. Бред! У старухи-уборщицы крыша поехала. Я — крыса, мать — крыса тысячу лет, чего? Или прикол, пранк.

Должен рассмеяться, но не могу. Лиза заткнется, мама прикусит ядовитый язык, а Ермек подкинет грязную кастрюлю другому Ване и сделает погромче радио, потому что я буду там. В приемниках, в плейлистах, на сцене. И отец будет гордиться. А еще жалеть, что все пропустил. Как я рос, терпел, переплавлял жесть в стихи и музыку, как неотступно шел к мечте.

Нет, не могу. Не могу просто выйти туда же, обратно, где все то же и все те же, кому я не нужен и не интересен. Ни желания, ни воли вернуться в мир, где ничто крутое и крышесносное невозможно, потому что это глупость и фантазия. Нет, не могу оставаться в этом грязном переходе. Хочу наконец подняться по другую сторону. Действительно другую, а не зеркальную подделку.

— Ну, вот и хорошо, — словно в два голоса звучит Крыса.

Тут же гаснет свет. И из темноты еще доносится:

— Как только досчитаешь ступеньки, убедишься, что желанное реально.

Ручка внезапно там, где ее ожидала найти рука. Выхожу на свет, и лишь в черноте под сердцем тихим рефреном: зачем, зачем, зачем?

Сорок две ступени в город. Тринадцать полого размазанных ступеней через сквер. Впереди еще восемь этажей. Если собьюсь со счета, неужели начну по новой? А можно вообще не считать, ибо бред. Но и посчитать не сумасшествие, так?

Сто тридцать пять.

Я мог умножить уже после второго этажа, но не стал. Отключился, словно ровным шепотом подошв погрузил себя в гипноз. Пронеслись бы мимо гогочущие подростки с гремящей колонкой JBL, не заметил бы. И, похоже, не заметил. Ноги как заведенные, будто подъем стопы уже рождал под ней ступень. Разум как кодированный. Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто семь… И где-то на фоне — концерты, клипы, Дудь и Лиза.

— Сто тридцать пять, — произношу вслух. И непроизвольно замираю. Чего жду?

В заикающемся свете лампочки стареют стены, выкрикивая чужие ругательства, въевшиеся в них. Где-то глубоко гудит лифт. У окон ниже прелюдия в табачном дыму: смешки и посасывания. Тихо, тухло, ничего. Вернее, все-все вечное и опостылевшее.

Тишина, да? Хватаю Мо: сейчас сыграю саундтрек для ромкома ниже. Это тупо, скорее всего, зависть, но пальцы на струны, пальцы на гриф. И тут… Гитара — лестница. Струны — ступени вниз, лады — ступени вперед. Шесть и девятнадцать. Но музыка только из их суммы.

Сложить! Конечно!

— Сто девяносто, сто девяносто, — шепчу вместо аккордов.

— Привет.

На плечо нежно ложится рука. Следом приходит тепло, ее тепло. И с секундной задержкой — запах. О боже, втянуть бы его до самых легких прямо с ее кожи.

Что она здесь делает? Разве мы не в ссоре?

Оборачиваюсь. Лиза смотрит с печальной улыбкой:

— Думал, так легко отделаешься?

Это она сказала? Мне? — Привет, — кое-как выдавливаю, а «сто девяносто» еще звучит рефреном. — Откуда ты взялась? — Не поняла, — удивляется она. — В гости пришла. Ты все еще дуешься?

Лиза убирает руку. А я всматриваюсь: это она или моргающая лампочка хочет обмануть? Призрак отца тут же перед глазами… Ее тепло, ее запах, голос… Желанное реально. Она! Неужели б не почувствовал подмену? — Да нет. То есть я, по ходу, не заметил. Долго ждешь? — Глубоко ж ты нырнул, — воздевает она брови. — Прием, только ведь приехала на лифте.

— А, да? — (Лифт? Ну, как бы да, вот же тужится где-то под нами.) — Ну, выкидывай тогда кроссы: запах мочи с подошв не вывести.