В семнадцать Ташка считала себя видавшим виды самостоятельным человеком, и в чем-то небезосновательно. Вряд ли мало знающий жизнь решался бы так отважно ходить автостопом из конца в конец страны, причем без спутника. В одиночку выпутываться из неизбежных в таких случаях неприятностей, начиная от мелочей — ливня, от которого негде укрыться, или потери денег — Ташка тоже основательно навострилась. С рыжеватой, кудрявой, как хризантема, головой, разноцветными ногтями и в дурашливо-розовых кроссовках, она мелькала то тут, то там, с кем только ни дружила, даже если дружба длилась всего полчаса.
8 мин, 39 сек 11536
— Поссорились, что ли? Я предупреждала, не связывайся ты с таким маменькиным сынком… Обиженная девчонка весь вечер просидела дома, рассматривала залежи пластинок, пылившиеся в теткином шкафу. А в мозгу будто игла патефона соскальзывала на одно и то же место, одну и ту же дорожку проигрывала.
… Болтается по дорогам эдакий шар перекати-поля, только живой, подбирает в себя разные палочки-веточки, пока не станет совсем уж большим. Тогда распадется, поделится, вроде пчелиного роя, и дальше покатится. И зовет-зовет, приманивает, особенно тех, кто уже видел его, кто по полю с ними покатался.
«Да ну нафиг», — подумала Ташка, снедаемая тревогой за своего непутевого спутника. Один, видите ли, рванул. Весь такой опытный, значит, теперь. Ну и пускай.
А тревога все грызла, и смотрела одинаковыми лицами, говорила одинаковыми голосами. И ночью снилась она же.
В шесть утра Ташка стояла на остановке, ежась от водяной взвеси в воздухе. Ждала автобуса междугороднего. Поехала не из центра, с окраины, чтоб петлю не делать от теткиного дома. Светло было по-летнему, но воздух пах поздней осенью. Очень хотелось куда-нибудь деться от этой сырости, подступающих холодов и города, давящего на сны и мысли. Куда-нибудь… на свободу, подлинную, не иллюзорную, как у нее.
Пробежала собака, помахивая хвостом. Метров через пятнадцать оглянулась, посмотрела на Ташку, как той показалось, укоризненно — ну, что же ты? Не дождавшись, потрусила дальше, постепенно сливаясь с полем, растворившись в росшей у обочины жухлой траве.
Ташка стерла влажным рукавом капли с лица, поплотнее надвинула капюшон.
Из-за бугра вынырнул ярко-красный автобус, полз неторопливо — гигантская «божья коровка» со светящимися глазами, сонная и безобидная.
Ташка сделала к нему шаг, еще один… решительно развернулась и зашагала вперед по трассе.
… Болтается по дорогам эдакий шар перекати-поля, только живой, подбирает в себя разные палочки-веточки, пока не станет совсем уж большим. Тогда распадется, поделится, вроде пчелиного роя, и дальше покатится. И зовет-зовет, приманивает, особенно тех, кто уже видел его, кто по полю с ними покатался.
«Да ну нафиг», — подумала Ташка, снедаемая тревогой за своего непутевого спутника. Один, видите ли, рванул. Весь такой опытный, значит, теперь. Ну и пускай.
А тревога все грызла, и смотрела одинаковыми лицами, говорила одинаковыми голосами. И ночью снилась она же.
В шесть утра Ташка стояла на остановке, ежась от водяной взвеси в воздухе. Ждала автобуса междугороднего. Поехала не из центра, с окраины, чтоб петлю не делать от теткиного дома. Светло было по-летнему, но воздух пах поздней осенью. Очень хотелось куда-нибудь деться от этой сырости, подступающих холодов и города, давящего на сны и мысли. Куда-нибудь… на свободу, подлинную, не иллюзорную, как у нее.
Пробежала собака, помахивая хвостом. Метров через пятнадцать оглянулась, посмотрела на Ташку, как той показалось, укоризненно — ну, что же ты? Не дождавшись, потрусила дальше, постепенно сливаясь с полем, растворившись в росшей у обочины жухлой траве.
Ташка стерла влажным рукавом капли с лица, поплотнее надвинула капюшон.
Из-за бугра вынырнул ярко-красный автобус, полз неторопливо — гигантская «божья коровка» со светящимися глазами, сонная и безобидная.
Ташка сделала к нему шаг, еще один… решительно развернулась и зашагала вперед по трассе.
Страница 3 из 3
