Если бы этот городок был живым существом, то теперь непременно бы задохнулся в клубах пыли, что поднимаются, едва по дороге промчится вереница грузовиков. Городок со всех сторон облеплен убогими домишками, стоящими друг от друга на почтительном расстоянии, будто хозяева не хотят, чтобы другие топтали землю у их порога.
267 мин, 9 сек 19538
Лоуэлл кивнул. Он обернулся на лагерь, но не видел столь нужного сейчас Нокса. Его это изрядно беспокоило, все эти внезапные исчезновения выбили его из колеи и заставляли бояться сильней, чем он боялся прежде. Лоуэлл снова наклонился над раной Барбары, разглядывая разорванную плоть, но кроме крови ничего не видел. Казалось, рана еще не успела подхватить заразу. Когда Лоуэлл поднял голову, перед ним возникло каменное лицо Барбары и ее устремленные куда-то поверх его головы испуганные глаза. В следующий момент рукоять хорошо знакомого ему оружия сдавила ему горло настолько сильно, что вся глотка заболела. Он пытался кричать, но из горла доносилось только хрипение. Он выронил ружье и схватился за костлявые руки, что держали оружие у его горла. Под пальцами он ощутил невообразимо грубую кожу, которая отслаивалась большими кусками отмершей плоти. Лоуэлл почувствовал, как рукоять еще сильней вдавилась ему в горло, и кто-то потянул его на себя, оттаскивая от Барбары. Он отчаянно скреб пятками снег, но остановить нападавшего ему не удалось. В последние мгновения он увидел, как Барбара, зажав рану на лодыжке, хватает ружье с пола и перезаряжает его. Она прицеливается, но не спешит нажимать на курок, видимо, опасаясь попасть в друга. Все вокруг него чернеет, дыхание становится редким, а сердце колотится только сильней. Перед тем, как потерять сознание, Лоуэлл будто издалека слышит, как Барбара зовет его по имени, но не слышит звуков шагов Нокса или Моррисона. Еще мгновение, и земля под его ногами разверзнется, отправляя его в адский котел невыносимых страданий.
ГЛАВА 11.
Вода залилась в уши, отрезав его от мира, лишив всяческих звуков, к которым он так привык. Он чувствовал, что скоро она полностью зальет его легкие, и ничего потом уже не будет. Все его амбиции пропадут зря лишь потому, что, как полный идиот, он не может перебороть себя. Ему вдруг стало так обидно за себя самого, так скверно на душе, что захотелось перестать бороться и опуститься на самое дно, чтобы окончательно захлебнуться. Оставить своим друзьям только воспоминания и свой собственный труп. Но что-то внутри него продолжало поддерживать его и подпитывать его силы, надеясь на благоразумие. Он резко распахнул глаза и изо всех сил начал грести руками. Еще несколько мгновений, и он оказался на поверхности.
Теодор никогда не умел хорошо плавать, и как бы его не учили, он продолжал топориком идти ко дну. Он знал, что выбрался на поверхность не потому, что научился хоть чему-то, а потому что организм был теперь на пределе своих возможностей. Уже завтра он снова будет тонуть, глупо барахтаясь в воде. Если, конечно, кто-нибудь его загонит в эту воду. До берега было всего ничего, и, нахлебавшись достаточно воды, Теодор смог выбраться. Он яростно отплевывался, чувствуя жуткую боль в легких. Он не видел ничего вокруг, только где-то позади него мерцали огоньки домика, который стал его последним приютом. Теодор вытряхнул воду из ушей, но результатом своих стараний не был доволен: он по-прежнему чувствовал себя глухим.
С трудом поднявшись на ноги, он обнял себя, пытаясь унять крупную дрожь во всем теле, и огляделся в поисках лучшей дороги. Но кроме огоньков вдали и моста через ручей, из которого он только что выбрался, ничего не было видно. Теодор не первый раз был напуган. Он никогда еще не заходил так далеко в этот негустой лес, и тем более не был здесь ночью. Но больше всего его пугало то, что не помнил, как вообще оказался здесь. Теодор всегда был уверен, что абсолютно здоров, не страдает лунатизмом или галлюцинациями. Тем не менее, ни один здоровый человек, думал он, не попадет ночью в лес, понятия не имея о причинах подобного. Где-то вдалеке проухала сова, и Теодор понял, что пора возвращаться и как можно скорей, а не раздумывать посреди глухого леса.
Первые шаги дались ему с трудом. Ноги подкосились, подошва ботинок заскользила по мокрой земле, и он чуть не рухнул обратно. После холодного душа в реке осенний воздух казался ледяным. Теодор сумел удержать равновесие и продолжил путь более мелкими шагами. Жуткий вой ветра заставил его остановиться. Еще никогда ему не приходилось слышать столь страшные звуки леса, и теперь он по-настоящему ощутил всю обреченность своего положения. Он не впервые слышал подобные звуки, о них рассказывали ему здешние фермеры, о них говорил Ханс, и Теодор прекрасно знал их природу. Он понимал, что бежать ему нельзя, иначе он обречен, но и медлить он тоже не мог. Вой усилился, и Теодор, вздрогнув, поспешил продолжить свой неблизкий путь.
ГЛАВА 11.
Вода залилась в уши, отрезав его от мира, лишив всяческих звуков, к которым он так привык. Он чувствовал, что скоро она полностью зальет его легкие, и ничего потом уже не будет. Все его амбиции пропадут зря лишь потому, что, как полный идиот, он не может перебороть себя. Ему вдруг стало так обидно за себя самого, так скверно на душе, что захотелось перестать бороться и опуститься на самое дно, чтобы окончательно захлебнуться. Оставить своим друзьям только воспоминания и свой собственный труп. Но что-то внутри него продолжало поддерживать его и подпитывать его силы, надеясь на благоразумие. Он резко распахнул глаза и изо всех сил начал грести руками. Еще несколько мгновений, и он оказался на поверхности.
Теодор никогда не умел хорошо плавать, и как бы его не учили, он продолжал топориком идти ко дну. Он знал, что выбрался на поверхность не потому, что научился хоть чему-то, а потому что организм был теперь на пределе своих возможностей. Уже завтра он снова будет тонуть, глупо барахтаясь в воде. Если, конечно, кто-нибудь его загонит в эту воду. До берега было всего ничего, и, нахлебавшись достаточно воды, Теодор смог выбраться. Он яростно отплевывался, чувствуя жуткую боль в легких. Он не видел ничего вокруг, только где-то позади него мерцали огоньки домика, который стал его последним приютом. Теодор вытряхнул воду из ушей, но результатом своих стараний не был доволен: он по-прежнему чувствовал себя глухим.
С трудом поднявшись на ноги, он обнял себя, пытаясь унять крупную дрожь во всем теле, и огляделся в поисках лучшей дороги. Но кроме огоньков вдали и моста через ручей, из которого он только что выбрался, ничего не было видно. Теодор не первый раз был напуган. Он никогда еще не заходил так далеко в этот негустой лес, и тем более не был здесь ночью. Но больше всего его пугало то, что не помнил, как вообще оказался здесь. Теодор всегда был уверен, что абсолютно здоров, не страдает лунатизмом или галлюцинациями. Тем не менее, ни один здоровый человек, думал он, не попадет ночью в лес, понятия не имея о причинах подобного. Где-то вдалеке проухала сова, и Теодор понял, что пора возвращаться и как можно скорей, а не раздумывать посреди глухого леса.
Первые шаги дались ему с трудом. Ноги подкосились, подошва ботинок заскользила по мокрой земле, и он чуть не рухнул обратно. После холодного душа в реке осенний воздух казался ледяным. Теодор сумел удержать равновесие и продолжил путь более мелкими шагами. Жуткий вой ветра заставил его остановиться. Еще никогда ему не приходилось слышать столь страшные звуки леса, и теперь он по-настоящему ощутил всю обреченность своего положения. Он не впервые слышал подобные звуки, о них рассказывали ему здешние фермеры, о них говорил Ханс, и Теодор прекрасно знал их природу. Он понимал, что бежать ему нельзя, иначе он обречен, но и медлить он тоже не мог. Вой усилился, и Теодор, вздрогнув, поспешил продолжить свой неблизкий путь.
Страница 41 из 73
