Если бы этот городок был живым существом, то теперь непременно бы задохнулся в клубах пыли, что поднимаются, едва по дороге промчится вереница грузовиков. Городок со всех сторон облеплен убогими домишками, стоящими друг от друга на почтительном расстоянии, будто хозяева не хотят, чтобы другие топтали землю у их порога.
267 мин, 9 сек 19550
— А потом он пришел сюда, — продолжил Стоун, — когда в этом доме еще не было бара, а находилась простая нотариальная контора. На втором этаже сидели первые председатели общества, которое теперь обзавелось собственным зданием и уже завтра будет обсуждать итоги экспедиций в Сьерра-Неваду. Он пришел и знаете, что сказал? Я хочу быть натуралистом! И это в десять-то лет. Перевязанный, еле на ногах стоящий, пришел сюда пешком, а от дома Эйзеров до бара довольно далеко, не меньше двух километров.
— А в милях это сколько? — поинтересовался Нокс.
— Я не знаю, никогда не интересовался вашей американской системой мер. Я ведь не здешний, а в Европе считают по-своему. Так вот, мы его спровадили из конторы до лучших времен. Он страшно обиделся, видели бы вы. Очаровательный ребенок был, честное слово. Теодор ушел от нас и долго переживал. Немного погодя он познакомился с Мадлен, отец и дядя которой состояли в обществе, и после того, как она поведала ему все особенности работы натуралистом, Теодор решил добывать разного рода артефакты.
— Мне казалось, что это наилучший вариант для меня, — снова вмешался Лоуэлл. — Вы сами знаете, как много работы у натуралистов с отчетами и наблюдениями, а я терпеть не мог писать. Да что там, я и сейчас не выношу этого делать.
Лоуэлла прервал телефонный звонок. Стоун вскочил с края дивана и бросился к аппарату. Все наблюдали за его реакцией, пока он не коротко ответил «да» и швырнул трубку обратно на рычажки.
— Я вернусь минут через двадцать, — бросил Стоун.
Лоуэлл удивленно поднял брови, но говорить ничего не стал. Стоун с бесстрастным лицом выскочил из комнаты, будто спешил потушить пожар, и захлопнул дверь. Хлопок больно ударил по барабанной перепонке Лоуэлла, и он поморщился.
— Это будет не Годдард, если спустя несколько минут не сорвется по срочному делу, — заключила Барбара, покинув Лоуэлла и переместившись за стол, ближе к телефону. Поверхность аппарата поблескивала в свете лампы черной краской. Барбара так больше и не тронула свою чашку и принялась крутить диск на телефоне. Он очень легко вращался и каждый раз с жужжанием возвращался в исходное положение, стоило ей убрать палец.
Лоуэлл прикрыл глаза, чувствуя в них неимоверную сухость, и немного сполз на диване. Только теперь он почувствовал, как волосы треплет холодный воздушный поток. Нехотя он приоткрыл один глаз и обнаружил под потолком два вентилятора.
— Значит, ваш путь к артефактам был очень трудным? — нарушил молчание Нокс.
Лоуэлл вновь улыбнулся, но глаз так и не открыл.
— Он был тернист и извилист, — сказал он. — Он у всех одинаков, но мой отличается исключительными петлями и виражами.
И ведь действительно, думал он, в какие только ситуации его не бросала жизнь. Он мысленно попытался восстановить в памяти те воспоминания, которые имели наибольшее значение, и из которых можно было составить полную картину. Перед его мысленным взором возникла череда картинок, будто перематывали черно-белую кинопленку. Он вновь окунулся в водоворот своего сознания и будто вновь почувствовал на своей коже горячее прикосновение пустынного солнца.
Теодор стоял посреди товарной площади. Торговцы еще не успели полностью развернуть прилавки, а первых покупателей было очень мало. Никаких приезжих, никаких путешественников, никакого мотеля. Никому и в голову не взбрело бы ехать здесь, город был таким же полупустым, как сама площадь. Теодор был перевязан с ног до головы. Правую руку фиксировала шина, и бинты, оттягиваемые больной конечностью, больно врезались в шею, отчего позвонки начали болеть. Весь корпус тоже был перевязан, и Теодору было очень жарко, но он не мог даже при желании снять рубашонку, которая была на размер больше необходимого. Легче было лишь от одного: ключица перестала давать о себе знать, кость больше активно не срасталась, и боль понемногу уходила. Отбитые коленки тоже выздоровели, но вот поясница продолжала донимать прострелами. Теодор чувствовал себя глубоким стариком, поскользнувшимся на ровном месте и переломавшим все кости.
Детей на площади было очень много, они большими ватагами носились между прилавками, прятались за домами и скакали по двум ржавым машинам, которые никто не желал отвозить на свалку. Мальчишки швырялись друг в друга мелкими камушками и поднимали целый столб пыли, как будто по площади пронесся табун диких лошадей. Девчонки от них не отставали, но не забывали при этом громко визжать. Торговцы затыкали уши, как только могли, но для Теодора этот шум превратился в сплошной шелест, бывший фоном для его собственных размышлений. Играть, как прежде, его никто не звал, все старались держаться от него подальше, чтобы ненароком не добавить ему еще болячек. Теодор медленно перешел дорогу, пропустив перед собой очередную вопящую ватагу, и побрел вдоль домов.
— А в милях это сколько? — поинтересовался Нокс.
— Я не знаю, никогда не интересовался вашей американской системой мер. Я ведь не здешний, а в Европе считают по-своему. Так вот, мы его спровадили из конторы до лучших времен. Он страшно обиделся, видели бы вы. Очаровательный ребенок был, честное слово. Теодор ушел от нас и долго переживал. Немного погодя он познакомился с Мадлен, отец и дядя которой состояли в обществе, и после того, как она поведала ему все особенности работы натуралистом, Теодор решил добывать разного рода артефакты.
— Мне казалось, что это наилучший вариант для меня, — снова вмешался Лоуэлл. — Вы сами знаете, как много работы у натуралистов с отчетами и наблюдениями, а я терпеть не мог писать. Да что там, я и сейчас не выношу этого делать.
Лоуэлла прервал телефонный звонок. Стоун вскочил с края дивана и бросился к аппарату. Все наблюдали за его реакцией, пока он не коротко ответил «да» и швырнул трубку обратно на рычажки.
— Я вернусь минут через двадцать, — бросил Стоун.
Лоуэлл удивленно поднял брови, но говорить ничего не стал. Стоун с бесстрастным лицом выскочил из комнаты, будто спешил потушить пожар, и захлопнул дверь. Хлопок больно ударил по барабанной перепонке Лоуэлла, и он поморщился.
— Это будет не Годдард, если спустя несколько минут не сорвется по срочному делу, — заключила Барбара, покинув Лоуэлла и переместившись за стол, ближе к телефону. Поверхность аппарата поблескивала в свете лампы черной краской. Барбара так больше и не тронула свою чашку и принялась крутить диск на телефоне. Он очень легко вращался и каждый раз с жужжанием возвращался в исходное положение, стоило ей убрать палец.
Лоуэлл прикрыл глаза, чувствуя в них неимоверную сухость, и немного сполз на диване. Только теперь он почувствовал, как волосы треплет холодный воздушный поток. Нехотя он приоткрыл один глаз и обнаружил под потолком два вентилятора.
— Значит, ваш путь к артефактам был очень трудным? — нарушил молчание Нокс.
Лоуэлл вновь улыбнулся, но глаз так и не открыл.
— Он был тернист и извилист, — сказал он. — Он у всех одинаков, но мой отличается исключительными петлями и виражами.
И ведь действительно, думал он, в какие только ситуации его не бросала жизнь. Он мысленно попытался восстановить в памяти те воспоминания, которые имели наибольшее значение, и из которых можно было составить полную картину. Перед его мысленным взором возникла череда картинок, будто перематывали черно-белую кинопленку. Он вновь окунулся в водоворот своего сознания и будто вновь почувствовал на своей коже горячее прикосновение пустынного солнца.
Теодор стоял посреди товарной площади. Торговцы еще не успели полностью развернуть прилавки, а первых покупателей было очень мало. Никаких приезжих, никаких путешественников, никакого мотеля. Никому и в голову не взбрело бы ехать здесь, город был таким же полупустым, как сама площадь. Теодор был перевязан с ног до головы. Правую руку фиксировала шина, и бинты, оттягиваемые больной конечностью, больно врезались в шею, отчего позвонки начали болеть. Весь корпус тоже был перевязан, и Теодору было очень жарко, но он не мог даже при желании снять рубашонку, которая была на размер больше необходимого. Легче было лишь от одного: ключица перестала давать о себе знать, кость больше активно не срасталась, и боль понемногу уходила. Отбитые коленки тоже выздоровели, но вот поясница продолжала донимать прострелами. Теодор чувствовал себя глубоким стариком, поскользнувшимся на ровном месте и переломавшим все кости.
Детей на площади было очень много, они большими ватагами носились между прилавками, прятались за домами и скакали по двум ржавым машинам, которые никто не желал отвозить на свалку. Мальчишки швырялись друг в друга мелкими камушками и поднимали целый столб пыли, как будто по площади пронесся табун диких лошадей. Девчонки от них не отставали, но не забывали при этом громко визжать. Торговцы затыкали уши, как только могли, но для Теодора этот шум превратился в сплошной шелест, бывший фоном для его собственных размышлений. Играть, как прежде, его никто не звал, все старались держаться от него подальше, чтобы ненароком не добавить ему еще болячек. Теодор медленно перешел дорогу, пропустив перед собой очередную вопящую ватагу, и побрел вдоль домов.
Страница 51 из 73
