Песок в глазах

Лоуэлл хотел, было, уточнить, что в полном составе они уже не будут, но тут же прикусил язык: ни к чему было портить радость встречи. Для скорби, как и для праздника, у них будет еще время. Стоун, как истинный хозяин, разлил зеленый чай по чашкам из фарфора, покрытым красивейшим узором золотых и ультрамариновых тонов. Лоуэлл не стал пить, он сидел неподвижно, все еще мучимый болью между ребер, и глядел за движением рук Стоуна.

— Как я понимаю, на конгресс ты не горишь желанием попасть? — спросил Годдард, не поворачиваясь, но явно обращаясь к Лоуэллу.

— А зачем мне там вообще находиться? — отозвался тот. — Даже слушателем быть мне не хочется, наверняка на этот раз дискуссии будут жестче.

— Нико влетит, конечно, но и тебя добрым словом не будут поминать. Ты сделал доброе дело, но последствия его уравновесили, если не перевесили. Но это еще ничего. Сейчас тебя это не должно касаться.

— Некоторые бульварные газеты уже кричат о возвращении Нико, — сказала Барбара, решив оставить свою чашку рядом с чашкой Лоуэлла. — В первую очередь внимание всех обращено на него, естественно, но тебе придется отбиваться от журналистов, как только все узнают, что ты приехал.

— Именно поэтому я приехал на машине, а не на поезде, — заметил Лоуэлл.

— Идея хорошая, не спорю. Мы отвезли Ханса в его прежний дом, сейчас за ним следит Говард. Врачей, конечно, он не пускает к себе, а наш знакомый приедет только завтра.

— А Мадлен?

— Пока остановилась у нас, — вмешался Стоун. — Но это временно, думаю, мы быстро найдем ей дом.

— У меня есть кое-какое предложение на этот счет, — Лоуэлл поднял указательный палец и уселся прямо. — Оно не без подвоха, разумеется. Я хотел бы, чтобы Мадлен пока побыла в доме Эйзеров, все-таки сколько раз ни случалось что-то с ним или со мной, она всегда присутствовала.

— А-а, хочешь опять проверить ее талант психологического воздействия, — Стоун щелкнул пальцами. — Неплохая идея, неплохая. Ты же едешь к Хансу завтра? Вот и возьмешь свою свиту с собой.

Лоуэлл улыбнулся и взял со стола чашку. Он сделал маленький глоток, опасаясь обжечь язык, и поглядел поверх стекол очков на Нокса. Тот озирался по сторонам, крутя головой, словно сова, и явно не находил себе места. Он выглядел сбитым с толку и отчаянно пытался скрыть это, но Лоуэлл слишком хорошо знал людей, чтобы отличать замешательство от простого любопытства. От Стоуна не ускользнул косой взгляд Лоуэлла на коллегу, и он решил немного взбодрить «новичка».

— Видимо для вас, мистер Нокс, наш разговор похож на болтовню на иностранном языке, — заметил он. Нокс тут же оторвался от созерцания гравюры на противоположной от его места стене и с непониманием воззрился на Стоуна. — Наверно, у вас масса вопросов. Можете спрашивать, здесь никто не кусается.

— Возможно, это не мое дело, — осторожно начал Нокс, — но я не совсем понял, о каком психологическом воздействии шла сейчас речь.

— Не берите в голову, — махнул рукой Лоуэлл, — это только для красоты так говорится, чтобы звучало. У меня и Ханса очень долгая дружба с Мадлен, — Лоуэлл сверкнул глазами в сторону Стоуна, когда тот издал смешок при слове «дружба», — мы оба были очень знамениты тем, что постоянно куда-то встревали. Мне доставалось больше всего и часто просто по моей же глупости, а Ханс страдал, только когда ему приходилось меня спасать. И всякий раз, когда я попадал под раздачу, Мадлен носилась со мной, будто я был ее младшим братом: пихала в меня лекарства, сидела со мной, когда у меня подскакивала температура, и постоянно морально поддерживала, когда мне хотелось поскорей отправиться на тот свет. Но именно ее поддержка меня вытаскивала из моего состояния, поэтому Мадлен всегда появлялась в доме в качестве психологической помощи.

— А ваши частые болезненные состояния были связаны с Вендиго?

— Вендиго — первопричина всех его бед, — вмешался Стоун, примостившись на краешек дивана по правую руку Лоуэлла. — Знаете, Теодор появился в доме Эйзеров вот таким, — Стоун показал от пола около метра, — а до этого ошивался по грязной товарной площади. Черт его знает, чего он успел повидать, но после того, как его взял под опеку Эйзер-старший, Теодор начал встревать, куда только можно. Он ломал себе руку, ребра, бил коленки, сдирал кожу везде и всюду. Однажды умудрился разбить нос так, что его не смогли сразу вправить. Апогея он достиг, когда Эйзер-старший взял его и Ханса с собой на ферму. На ночь глядя Теодору вздумалось пойти в лес, а тогда он был очень густым, и днем было легко заблудиться. Теодор вышел к речке, взобрался на мост. А потом Ханс нашел его со сломанной ключицей, всего в грязи и крови, и к тому же еще и промокшего до нитки.

— Это была моя первая встреча с Вендиго, — кивнул Лоуэлл, — по крайней мере, мне так казалось.