Плыть по течению

— Вы невероятно удачливы даже для гриффиндорца, Поттер! Не будь сейчас лето, я снял бы с вашего факультета столько баллов, что он на десять лет выбыл бы из соревнования за школьный кубок! Какая чудовищная дерзость — нападать на профессора! Ваша наглость зашла слишком далеко! — возмущался Северус, с облегчением чувствуя, что голос совершенно не соответствует истинному, удовлетворенному выражению его лица. К концу его гневной речи Гарри уже нахмурился, как вдруг профессор замолчал и, будто между прочим, произнес:

— Вы найдете свою палочку на собственной кровати. Было бы очень глупо предположить, что я держу ее при себе. Теперь освободите меня, или я назначу вам взыскание, несмотря на каникулы.

Гарри обнаружил, что любит свою палочку больше, чем любил метлу, а он все еще бесконечно восхищался своей метлой. Но палочка подарила ему нечто, что, как он думал, никогда не сможет обрести снова.

Свободу.

Не просто свободу передвижений, отсутствие необходимости считать шаги, обращать внимание на детали, на звуки, возможность наслаждаться малейшими переменами ветра и не бояться, что вот-вот врежешься в стену. Он чувствовал себя защищенным. Его успех на занятиях со Снейпом заключался в большем, нежели в уверенном уклонении от трех мячиков.

Невероятная радость от своего неожиданного успеха заставила Гарри усомниться в том, что он по-прежнему ненавидит сварливого, сального профессора. Конечно, от того нельзя было ожидать ничего кроме упреков и грубостей, но он все же занимался с Гарри. Он побуждал мальчика идти вперед, выходить за пределы своих возможностей. Гарри очень хорошо помнил, как он едва не рассыпался на части, отчаявшись, и все было бы потеряно, если бы Снейп не подобрал его и не поддержал, как мог, пусть даже грубо и неумело.

Гарри улыбнулся сам себе. Именно эту улыбку увидела Минерва Макгонагал, когда уверенный, как и всегда, мальчик вошел в кабинет Дамблдора. Глава Гриффиндора позволила взгляду скользнуть на правую руку подростка, все еще затянутую в повязку, под которой скрывалась частая паутина рубцов. Минерва подивилась силе, излучаемой ее студентом. И устыдилась, что ее глаза покраснели от слез, а сердце только сейчас начало избавляться от печали и отчаянья.

— Здравствуй, Гарри, — как обычно, чуть настороженно поприветствовала она мальчика. Гарри повернул к ней голову. Его глаза смотрели чуть правее, чем нужно, но остались такими же яркими и очаровательными, как и всегда. Минерва заметила, что Гарри выглядит поджарым и намного более тренированным, чем можно было ожидать. И он подрос — или, может, просто больше не сутулился. На его лице все еще можно было разглядеть напряжение, боль и отголоски всех тех чувств, которые, подобно молоту и наковальне, изменяют душу, превращая ее в нечто прекрасное.

Декану Гриффиндора оставалось только удивляться стойкости своего студента.

Гарри улыбнулся и кивнул, опустив палочку:

— Профессор Макгонагал. Рад встретиться с вами.

Дамблдор разрывался от гордости и пока даже не решался предположить, что принесет наступающий год. Он счастливо произнес, поблескивая глазами:

— Гарри, профессор Макгонагал вернулась раньше, чем планировала. Она поможет тебе организовать учебный процесс и работу в классе. Хотя Чарами занимается профессор Флитвик, я думаю, тебе будет веселее с Минервой.

Дамблдор кивнул женщине, которая кашлянула и взяла со стола пару писем.

— Мы начнем с обучения, как читать письма и книги. Но не прямо сейчас. Сначала ты можешь разобрать свою почту — письма от мисс Грейнжер и мистера Уизли.

Гарри побледнел. Он совершенно забыл о друзьях и о том, что они ничего не знают о его состоянии. Что он должен делать, что должен сказать? Станет ли Рон обращаться с ним как с инвалидом, а Гермиона заливаться слезами? Может, они сочтут его опасным, или слабым, может, вообще забудут и станут обращаться с ним как с кем-то другим?

Дамблдор подошел к растерявшемуся мальчику и ласково сжал его плечо. И Гарри опять окутал покой.

— Гарри, пока мисс Грейнджер и мистеру Уизли известно только, что ты находишься в Хогвартсе, а не у Дурслей. Оставляю на твое усмотрение, рассказать ли им все остальное и как это сделать.

Гарри прикусил губу и поерзал. Пробежавшись рукой по волосам, он тихо сказал:

— Я… не уверен, что именно я должен им сказать … и что… может случиться.

Дамблдор кивнул и задумался. А затем улыбнулся:

— Кажется, через неделю или около того, твой день рождения? Думаю, маленькая вечеринка не помешает. Конечно, профессор Макгонагал поможет тебе с твоей корреспонденцией, пока ты не научишься делать это самостоятельно. Решай сам, рассказать ли друзьям до дня рождения или дать им узнать по приезде.

— Что мне делать, Рем? Я… я не хочу слышать жалость в их голосах. Не хочу, чтобы они оплакивали меня, точно мертвого, но знаю, что именно так все и произойдет, — Гарри нетерпеливо расхаживал по комнате — он знал ее настолько хорошо, что не нужно было даже концентрироваться, чтобы понять, где именно он находится.