По касательной

Конечно, это всё было довольно предсказуемо: удовольствие Аларкона от того, что вечно болтающий без умолку Вальдес пару дней не мог говорить, обязательно должно было быть испорчено необходимостью переводить его невербальные методы разговоров для окружающих. Да можно подумать, это было так уж сложно: понять, что Бешеный имел в виду, когда насмешливо улыбался, закатывал глаза и делал все эти довольно выразительные жесты руками! Впрочем, эти соображения Филипп был вынужден держать при себе после того, как в сердцах поделился ими с Луиджи и был награждён краткой, но весьма прочувствованной речью о том, как это здорово, что они с Вальдесом такая отличная команда и так близки, что понимают друга без слов. Особенно раздражало то, что это был Луиджи — а не какой-нибудь Салина, к примеру, — и говорил он совершенно искренне, без присущего остальным работникам их отдела ехидства. Но больше всего Аларкона бесил тот факт, что на самом деле Ротгера можно было понять без слов только тогда, когда этот кошкин сын хотел, чтобы его поняли и услышали. При кажущейся полной открытости — даже болтливости, — этот человек умудрялся никогда не рассказывать о себе ничего по-настоящему важного или личного, подпуская к себе окружающих ровно до им самим проведённой границы — а за её пределы никому хода не было. Серьёзно, Филипп в отделе считался самым близким другом Вальдеса — и это было, в общем, правдой: ближе, чем напарника, Ротгер ещё никого к себе не подпускал, и, может, именно благодаря этому Аларкон точно знал, что на самом деле Бешеный не подпускает близко вообще никого. Никогда. И именно осознание этого заставляло Филиппа так злиться, когда остальные делали замечания по поводу их с Вальдесом якобы близкой дружбы.

Как бы то ни было, за годы сотрудничества Бешеный хотя бы научился просить напарника о помощи, когда это было необходимо. Так что он, совершенно не стесняясь, потащил Аларкона после смены в ночной клуб, значившийся одним из пунктов в дневнике Алисии. Вальдес торопился, это было видно: будь его воля, он оббежал бы все помеченные исчезнувшим (теперь уже официально, 35-отдел наконец-то опомнился и открыл дело после того, как к ним обратились коллеги потерпевшего) Леонардом Престоном места за один день. Но во всех них работники сменяли друг друга, работая посменно, и имело смысл заявиться туда в тот же день недели, в который это сделала Алисия — хотя бы потому, что именно так поступил её отец, и это, похоже, сработало. Кроме того, их собственные полтора десятка текущих расследований никто не отменял, к тому же Ротгер, не обладающий в данном случае никакими полномочиями, вынужден был работать под прикрытием, притворяясь во всех посещаемых местах клиентом. Хотя это ему было даже удобнее, они и раньше, бывало, так поступали со своими расследованиями: один допрашивал свидетелей и подозреваемых официально, как полицейский, а другой — прикинувшись клиентом, или соседом, или прохожим — по ситуации. В общем, торопился Вальдес со всем возможным старанием, и всё равно, кажется, считал, что торопится недостаточно. Ночной клуб был пустышкой — хотя Филипп походя успел засечь и взять на заметку пару каналов сбыта наркотиков, Вальдес, внимательно присмотревшись к указанным людям и взвесив что-то в своей непостижимой голове, решил, что с похищенными подростками они не связаны. Ротгер, вероятно, тут же понёсся бы проверять последний пункт из списка — полулегальный тату-салон, — наплевав даже на соблюдаемую очерёдность, если бы Аларкон вовремя не остановил его — буквально, схватив за плечо уже на ходу — и не показал на часы. В три часа ночи салон уже явно был закрыт. Да и до начала рабочего дня оставалось всего ничего, а спать на утренней летучке Альмейда почему-то категорически запрещал.

— Надеюсь, ты хотя бы татуировку в целях конспирации набивать не станешь, — проворчал Филипп, прощаясь с напарником до утра.

Вальдес предсказуемо промолчал, но всем своим видом показывал, что ничего не обещает и вообще он, может, всю жизнь мечтал о татуировке. Спорить Аларкону не хотелось, и он отправился домой, спать.