По касательной

Домой в этот раз возвращались почти ночью: день выдался насыщенный. Настолько насыщенный, что Кальдмеер на целый этот день ухитрился позабыть и о собственном всепоглощающем одиночестве — какое, в самом деле, может быть одиночество, когда тебе целый день приходится болтаться в толпе незамолкающих туристов? — и об окружающих его холоде и отчуждённости, и о чувстве вины; и о том, что Адольф нарочно и раздражающе умалчивает о событиях, это чувство вызвавших; и о том, что Адольф завтра улетит, и тогда всё это вернётся обратно, быть может, с удвоенной силой. Но сейчас у Олафа немилосердно гудели находившиеся за день ноги, болела напичканная разнообразными культурно-историческими фактами голова и начинало слегка побаливать горло — то ли от морозного зимнего ветра, то ли от разговоров, переставших за последние полгода быть чем-то привычным. В общем, Кальдмеер чувствовал себя прекрасно, и думать о завтрашнем дне ему не хотелось, но стоило этой мысли прийти в голову, как завтрашний день тут же безмолвной тенью повис где-то на периферии сознания. К счастью, мрачные мысли тут же разогнал Шнееталь. Ему тоже не очень хотелось думать о завтрашнем дне, потому что оставлять друга одного в состоянии глубокой депрессии он не хотел, а остаться подольше никак не мог — отпуск истекал. Безопасные темы для разговоров были почти исчерпаны, поэтому Адольф, оглядевшись вокруг, сказал первое, что пришло ему в голову:

— Почему ты поселился в таком районе?

Район был, откровенно говоря, так себе. На любителя. Причём Олаф таким любителем точно не был: прямо сейчас они проходили мимо довольно обшарпанного ночного клуба, сразу за углом был какой-то не совсем легальным тату-салон, через улицу — бар, настолько грязный, что даже тараканы брезговали бегать там по полу… Кальдмеер в ответ только пожал плечами, потому что разумного объяснения у него не было. Не говорить же другу, что он поселился здесь, потому что это объявление первым попалось на глаза, а ему было до такой степени всё равно, где жить, что он даже не обратил внимания на район. Шнееталь, впрочем, понял это и сам. Они слегка посторонились, пропуская в сомнительный клуб двух явно спешащих людей, и пошли дальше. Думать о завтра всё ещё не хотелось.

— Где тебя носит?! — сердито рявкнул Филипп, едва взяв трубку зазвонившего телефона. Он имел все основания сердиться: Вальдес пропустил утреннюю планёрку и не отвечал на звонки, так что напарнику пришлось его отмазывать, сославшись на срочные оперативные мероприятия.

— Я их нашёл, это точно они, — торопливо проговорил Ротгер. — Надо брать, пока не поздно.

— Подожди-подожди, кто эти «они»? Похитители подростков? Где ты их нашёл?

— Не только подростков. Я с утра забежал в тату-салон. Алисия Престон у них, и Леонард наверняка тоже.

— Почему ты так уверен? — Аларкон, секунду подумав, отставил в сторону папки с текущими делами и запустил полицейскую базу данных в компьютере.

— Они взяли у меня анализ крови. Кому вообще нужен анализ крови в тату-салоне?

— … И это что, всё? Все твои аргументы? — возмутился Филипп.

— Не все, я тут подслушал пару разговоров и спёр кое-какие документы… В общем, у них есть склад где-то на окраине города, думаю, думаю, там они всех и держат…

— Зачем? — Аларкон быстро прикинул в уме все возможные варианты и выбрал самый вероятный: — Нелегальная пересадка органов?

— Скорее всего. Так что там насчёт группы захвата?

Филипп устало размял пальцами виски, но предчувствие надвигающихся неприятностей от этого никуда не исчезло.

— Рохелио, ты же понимаешь, что просто так нам группу захвата никто не даст, даже если Альмейда поверит тебе на слово? Нужны веские доказательства, иначе наши действия будут считаться противозаконными.

— Придумай что-нибудь, времени мало, надо торопиться, — заметно повеселевшим голосом отозвался Бешеный. Если Аларкон сказал «нам», значит, уже вовсю думает над решением проблемы, а не пытается убедить напарника отказаться от задуманного.

— Почему? Что изменится от того, что мы передадим наводку 35-му участку и дадим им сделать свою работу? — ворчливо отозвался Филипп. — Дай мне адрес этого салона, посмотрю, что у нас есть на его владельца.

— Сейчас скину. Я не знаю, почему, просто предчувствие.

— Понял. Глаз с них не спускай, если что нароешь — дай знать, — Аларкон тяжело вздохнул и окончательно убрал со стола папки с официальными расследованиями. Знал он эти вальдесовы предчувствия. Жаль только, что на суде их в качестве доказательств не принимали.

— Спасибо, Липпе, — искренне улыбнулся Ротгер перед тем, как повесить трубку.

Плотину прорвало следующим же утром. Олаф и Адольф мирно позавтракали, обсуждая план действий на оставшееся до рейса время, затем Шнееталь упаковывал вещи, а Кальдмеер передавал сувениры для дриксенских — а других у него и не было — друзей, и всё шло замечательно, пока Адольф, упаковывая последний сувенир в сумку, не заявил:

— Почему бы тебе не вернуться обратно?

— Ты ведь прекрасно знаешь, почему, — Олаф тяжело сел на диван, избегая смотреть другу в глаза.