Весной степь цветет. Едва с земли сходит талый снег, как она покрывается ковром из цветов синего барвинка. Позже появляются разноцветные тюльпаны и дикая астра, а уже к концу мая распускаются пурпурные цветы мака. Когда степную растительность колеблет ветер, кажется, будто волнуется гладь кровавого океана.
78 мин, 33 сек 1733
— Я тебе не чернь!— огрызнулась Марья, окончательно потерявшая страх. Выслушивать поношение своей веры и своего народа от соплячки, которая выглядела лет на пять младше Марьи, она не собиралась. — Я тебе не чернь, — повторила украинка. — И не с какими жидами мы не в родстве, они сами в Христа не веруют. Зато много кто другой верит. И на Украине и в Московии и в Сербии с Болгарией, что стонут под игом турецким, но от веры православной не отступают. И латынники, хоть и еретики, а все же в Господа нашего веруют и Крест святой чтут. А уж их еще больше: и Польша, и Неметчина, и Франция, и Гишпания. А твои боги суть идолы были, камень да дерево и ничего больше. Бесам греки кланялись, бесы ими владели, покуда Христос их своим светом не озарил. Я и читать и писать умею и о ваших делах греческих кое что знаю. Я тебе не какая нибудь сирома голозадая. Мой отец войсковым судьей был в Запорожье, а сейчас он староста в Виннице. И мать моя из шляхтичей, урожденная Вишневецкая. Я знатного рода, а не какой нибудь упырь из могилы в голой степи, где и ногайцы редко ездят.
На последних словах Марья осеклась. Ей вспомнилась черная тварь, разрывающая ногайцев на части как хорек цыплят. Она настороженно поглядывала на свою слушательницу, готовая чуть что, — скакнуть в камыши, благо ноги вроде бы обрели былую силу.
Однако в синих глазах девчонки не было и тени гнева или раздражения. Скорее в них была снисходительная усмешка, словно ничего другого от Марьи Ниса не ожидала.
— Так твой отец знатного рода?— как ни в чем ни бывало, спросила эллинка. — Может он царь?
— Он не царь, он староста — обиженно ответила Марья, поняв, что над ней подшучивают. — Из казачьей старшины вышел, крымцев резал, в морские походы с казаками в Черное море выходил, турецкие галеры на дно пускал. Уважали его и казаки и ляхи, особенно, после того как он вместе с королевскими войсками на Московию ходил, чтобы царя их законного Димитрия поддержать. После похода получил шляхетство, Сечь оставил, семью завел. А шляхтич в Речи Посполитой важнее короля. Поскольку именно паны у нас короля и выбирают. И если хоть один шляхтич скажет «вето» — король на престол не взойдет. И у казаков так же и даже еще вольготней, потому что в Сечи всем войском могут атамана избирать, а не только старшины.
— Так у вас республика, — разочарованно протянула Ниса. — Какая скука. Впрочем, даже Рим прошел через это, прежде чем прийти к Империи. Где хоть живет твой народ?
— По берегам Днепра и дальше на запад.
— А где ваш Днепр?
— Там — Марья махнула рукой на запад. — За морем Азовским самая большая река.
— Борисфен?— пробормотала себе под нос эллинка. — Ну да, вроде скифы и сарматы называют его Данаприсом. А как получилось, что дочь такого важного человека, из такого знатного рода оказалась в голой степи, где и ногайцы редко ездят.
— Когда польский король пошел воевать с турками, с ним ушли и казаки вместе с гетманом Петром Сагайдачным, и отец мой ушел с ними, — угрюмо ответила Марья. — А султан Осман взял да и спустил с цепи своего пса цепного — хана крымского, Джанибека. Думал, хоть так казаков уязвить. Самого султана под Хотином разбили, а вот набег отразить не сразу удалось. Пожгли нехристи хутора и многих христиан побили и девок в полон взяли, меня вот тоже. Привезли в Бахчисарай, столицу царства ихнего, басурманского, на невольничьем базаре выставили. На третий день меня купил Чолпон-Султан, мурза ногайский. А по дороге, когда в его кочевья ехали из-за реки черкесы напали, хотели ногайское добро себе забрать. Я тогда в суматохе и убежала — лучше уж в степи сгинуть, чем потом татарину ублюдков рожать.
— Видать, эти варвары сейчас по всему Боспору хозяйничают, — тихо сказала Ниса и в её глазах блеснул огонек ненависти. — Так много времени. Скажи, сколько времени прошло со дня рождения твоего бога — думаю, уж это вы не забываете.
— Сейчас одна тысяча шестьсот двадцать второй год от Рождества Христова — после некоторых раздумий ответила Марья.
— Ясно. А у нас в Горгиппии христианские проповедники говорили, что их учитель был распят лет семьдесят назад. И что было ему тогда тридцать три года. Это что же получается? Полторы тысячи лет?
Марья с благовейным ужасом посмотрела на свою собеседницу, только сейчас осознав до конца, какая бездна времени их разделяет. И все же она не удержалась от очередного вопроса.
— Так ты с первыми из христиан разговаривала? С великомучениками?
— Да беседовала так, для интереса, — неохотно сказала эллинка.
— И что они тебе говорили?— жадно спросила казачка, в которой неожиданно проснулось благочестие.
— Да я особо и не вслушивалась. Бред какой-то. Люди созданы иудейским богом и эллины и скифы и иудеи, а значит, все равны перед Иисусом. Все должны в него верить, чтобы спастись в каком-то там раю. У меня своих дел хватало, кроме как слушать эту чушь.
— Видать тебе хорошего батюшки не попалось, — с сожалением вздохнула Марья.
— Кого мне не попалось?
— Батюшки… Ну, попа. Священника. Того, кто несет людям слово божье.
На последних словах Марья осеклась. Ей вспомнилась черная тварь, разрывающая ногайцев на части как хорек цыплят. Она настороженно поглядывала на свою слушательницу, готовая чуть что, — скакнуть в камыши, благо ноги вроде бы обрели былую силу.
Однако в синих глазах девчонки не было и тени гнева или раздражения. Скорее в них была снисходительная усмешка, словно ничего другого от Марьи Ниса не ожидала.
— Так твой отец знатного рода?— как ни в чем ни бывало, спросила эллинка. — Может он царь?
— Он не царь, он староста — обиженно ответила Марья, поняв, что над ней подшучивают. — Из казачьей старшины вышел, крымцев резал, в морские походы с казаками в Черное море выходил, турецкие галеры на дно пускал. Уважали его и казаки и ляхи, особенно, после того как он вместе с королевскими войсками на Московию ходил, чтобы царя их законного Димитрия поддержать. После похода получил шляхетство, Сечь оставил, семью завел. А шляхтич в Речи Посполитой важнее короля. Поскольку именно паны у нас короля и выбирают. И если хоть один шляхтич скажет «вето» — король на престол не взойдет. И у казаков так же и даже еще вольготней, потому что в Сечи всем войском могут атамана избирать, а не только старшины.
— Так у вас республика, — разочарованно протянула Ниса. — Какая скука. Впрочем, даже Рим прошел через это, прежде чем прийти к Империи. Где хоть живет твой народ?
— По берегам Днепра и дальше на запад.
— А где ваш Днепр?
— Там — Марья махнула рукой на запад. — За морем Азовским самая большая река.
— Борисфен?— пробормотала себе под нос эллинка. — Ну да, вроде скифы и сарматы называют его Данаприсом. А как получилось, что дочь такого важного человека, из такого знатного рода оказалась в голой степи, где и ногайцы редко ездят.
— Когда польский король пошел воевать с турками, с ним ушли и казаки вместе с гетманом Петром Сагайдачным, и отец мой ушел с ними, — угрюмо ответила Марья. — А султан Осман взял да и спустил с цепи своего пса цепного — хана крымского, Джанибека. Думал, хоть так казаков уязвить. Самого султана под Хотином разбили, а вот набег отразить не сразу удалось. Пожгли нехристи хутора и многих христиан побили и девок в полон взяли, меня вот тоже. Привезли в Бахчисарай, столицу царства ихнего, басурманского, на невольничьем базаре выставили. На третий день меня купил Чолпон-Султан, мурза ногайский. А по дороге, когда в его кочевья ехали из-за реки черкесы напали, хотели ногайское добро себе забрать. Я тогда в суматохе и убежала — лучше уж в степи сгинуть, чем потом татарину ублюдков рожать.
— Видать, эти варвары сейчас по всему Боспору хозяйничают, — тихо сказала Ниса и в её глазах блеснул огонек ненависти. — Так много времени. Скажи, сколько времени прошло со дня рождения твоего бога — думаю, уж это вы не забываете.
— Сейчас одна тысяча шестьсот двадцать второй год от Рождества Христова — после некоторых раздумий ответила Марья.
— Ясно. А у нас в Горгиппии христианские проповедники говорили, что их учитель был распят лет семьдесят назад. И что было ему тогда тридцать три года. Это что же получается? Полторы тысячи лет?
Марья с благовейным ужасом посмотрела на свою собеседницу, только сейчас осознав до конца, какая бездна времени их разделяет. И все же она не удержалась от очередного вопроса.
— Так ты с первыми из христиан разговаривала? С великомучениками?
— Да беседовала так, для интереса, — неохотно сказала эллинка.
— И что они тебе говорили?— жадно спросила казачка, в которой неожиданно проснулось благочестие.
— Да я особо и не вслушивалась. Бред какой-то. Люди созданы иудейским богом и эллины и скифы и иудеи, а значит, все равны перед Иисусом. Все должны в него верить, чтобы спастись в каком-то там раю. У меня своих дел хватало, кроме как слушать эту чушь.
— Видать тебе хорошего батюшки не попалось, — с сожалением вздохнула Марья.
— Кого мне не попалось?
— Батюшки… Ну, попа. Священника. Того, кто несет людям слово божье.
Страница 8 из 23
