Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21078
Уже на месте к их группе присоединилось еще два человека: какой-то доктор минерологии, «большой знаток глиняных пород» — так его отрекомендовал Вибе — и супруга самого Вибе — балерина, которую непонятно зачем принесло на раскопки. Звали эту рыжую, зеленоглазую фурию Симона. Профессор Вибе, видимо, не зная, чем развлечь свою богемную супругу в этих невеселых, пустынных, выжженных солнцем местах, вместо того, чтобы через несколько дней отослать ее обратно в город, решил сделать группе Хайнена непрошеный подарок — вызвал Петера и спросил, не против ли тот будет, если Симона — «она так интересуется всем старинным!» — на время станет членом его группы?
Хайнен согласно кивнул в ответ — «ну, конечно, разумеется», но настроение у него заметно испортилось: чужие жены обычно стесняли его, семейные радости — раздражали. На кой черт ему сдалась эта балерина среди его умных, проверенных людей, занятых тонкой, почти ювелирной работой? Но отказывать Вибе не хотелось — и легконогая Симона, стриженая под мальчика, теперь неотлучно присутствовала при работе. Она никому не надоедала и не задавала глупых вопросов. Один раз, правда, спросила Петера, не могли ли обнаруженные воины иметь в прошлом реальных прототипов — и Петер терпеливо объяснил ей, что в эпоху династии Цинь знатные люди готовились к погребению задолго до смерти, и что глиняные фигуры, скорее всего, имеют отношение к погребальному культу, а слеплены они талантливыми людьми — оттого все такие разные. Симона кивнула — и больше не беспокоила его. Вскоре она подружилась с Томасом и этим русским бездельником: должно быть, оттого, что остальные были заняты и не могли уделять ей того внимания, к которому, вероятно, привыкла в своем театре эта взбалмошная дамочка. Томас, сперва рвавшийся участвовать в обретении странной находки, очень скоро сник и заскучал: непосредственно раскопкам уделялось очень мало времени, а бесконечные математические подсчеты и отправки материала в лаборатории для дальнейшего исследования очень скоро наскучили мальчику, поэтому он — наверное, единственный из всех людей Хайнена ( не считая полоумного химика) — с нескрываемым радушием отнесся к внезапно появившейся в группе Симоне как к не слишком занятому человеку, с которым можно свести знакомство.
Они втроем с самого утра уходили куда-то в степь, подальше от людей. По вечерам — тоже втроем — о чем-то говорили у костра, тесно сблизив растрепанные головы. Петер не обращал на это внимания: он не отходил от двух десятков глиняных воинов, порученных его группе, первое время даже спал на земле, поблизости, благо, погода стояла жаркая, и простуды можно было не опасаться. И был удивлен и раздосадован, когда длинный Михаэль, археолог, с которым он когда-то вместе учился в университете, однажды, кивнув вслед Симоне, спешащей к рукомойнику, сказал ему: «Интересная женщина… А, ты знаешь, Петер, по-моему, твой Том влюбился в нее»… «Не говори ерунды, — отмахнулся в тот раз Хайнен, — она старше в два раза»… Михель пожал плечами и неопределенно сказал: «Тебе виднее»…
После этого нелепого разговора Хайнен стал приглядываться к Симоне. Он с неудовольствием смотрел на упругие ноги, обтянутые тонкой тканью спортивных брюк, на припухшие веки, нелепо разукрашенные синей тушью, на рыжую голову балерины — яркую, как степной пожар. Стыдно сказать, но он следил за этой бесшабашной троицей — что ж, в конце концов, он отец… Однажды он увидел, как все трое вошли в палатку этого русского — зачем, для чего? На улице жара, какой смысл задыхаться в душной палатке? Ну что ж… Петер, проклиная себя за подлость, тем не менее, приложил ухо к брезенту. Легкий голос Симоны, точно ночной мотылек, забился у него в ухе.
Хайнен согласно кивнул в ответ — «ну, конечно, разумеется», но настроение у него заметно испортилось: чужие жены обычно стесняли его, семейные радости — раздражали. На кой черт ему сдалась эта балерина среди его умных, проверенных людей, занятых тонкой, почти ювелирной работой? Но отказывать Вибе не хотелось — и легконогая Симона, стриженая под мальчика, теперь неотлучно присутствовала при работе. Она никому не надоедала и не задавала глупых вопросов. Один раз, правда, спросила Петера, не могли ли обнаруженные воины иметь в прошлом реальных прототипов — и Петер терпеливо объяснил ей, что в эпоху династии Цинь знатные люди готовились к погребению задолго до смерти, и что глиняные фигуры, скорее всего, имеют отношение к погребальному культу, а слеплены они талантливыми людьми — оттого все такие разные. Симона кивнула — и больше не беспокоила его. Вскоре она подружилась с Томасом и этим русским бездельником: должно быть, оттого, что остальные были заняты и не могли уделять ей того внимания, к которому, вероятно, привыкла в своем театре эта взбалмошная дамочка. Томас, сперва рвавшийся участвовать в обретении странной находки, очень скоро сник и заскучал: непосредственно раскопкам уделялось очень мало времени, а бесконечные математические подсчеты и отправки материала в лаборатории для дальнейшего исследования очень скоро наскучили мальчику, поэтому он — наверное, единственный из всех людей Хайнена ( не считая полоумного химика) — с нескрываемым радушием отнесся к внезапно появившейся в группе Симоне как к не слишком занятому человеку, с которым можно свести знакомство.
Они втроем с самого утра уходили куда-то в степь, подальше от людей. По вечерам — тоже втроем — о чем-то говорили у костра, тесно сблизив растрепанные головы. Петер не обращал на это внимания: он не отходил от двух десятков глиняных воинов, порученных его группе, первое время даже спал на земле, поблизости, благо, погода стояла жаркая, и простуды можно было не опасаться. И был удивлен и раздосадован, когда длинный Михаэль, археолог, с которым он когда-то вместе учился в университете, однажды, кивнув вслед Симоне, спешащей к рукомойнику, сказал ему: «Интересная женщина… А, ты знаешь, Петер, по-моему, твой Том влюбился в нее»… «Не говори ерунды, — отмахнулся в тот раз Хайнен, — она старше в два раза»… Михель пожал плечами и неопределенно сказал: «Тебе виднее»…
После этого нелепого разговора Хайнен стал приглядываться к Симоне. Он с неудовольствием смотрел на упругие ноги, обтянутые тонкой тканью спортивных брюк, на припухшие веки, нелепо разукрашенные синей тушью, на рыжую голову балерины — яркую, как степной пожар. Стыдно сказать, но он следил за этой бесшабашной троицей — что ж, в конце концов, он отец… Однажды он увидел, как все трое вошли в палатку этого русского — зачем, для чего? На улице жара, какой смысл задыхаться в душной палатке? Ну что ж… Петер, проклиная себя за подлость, тем не менее, приложил ухо к брезенту. Легкий голос Симоны, точно ночной мотылек, забился у него в ухе.
Страница 15 из 118
