Больше ничего похожего не было, но этот серый московский снег определенно напоминал мертвые лепестки цветка лан-хуаня…
406 мин, 6 сек 21053
Гадальщик на костях Янмин вот уже скоро двадцать зим безвыездно жил в Кантоне. Он был богат, строен, известен. С тех пор, как Желтый Император — да будет вовек благословенно его имя в Поднебесной и окрестных землях! — занялся поиском бессмертия, удача больше не изменяла гадальщику Янмину. Грядущее бессмертие алкало человеческих костей и человеческой плоти, но профессионалов, как всегда, не хватало — мастера «дела молчания» были теперь на виду и получали«императорский пай» — несколько золотых монет в месяц. Взамен требовалось немного — мастера обязывались вести записи и каждый месяц с нарочным пересылать их в Сяньян, к императорскому двору — содержимое записей, между тем, не регламентировалось. Каждый писал что хотел.
Поговаривали, что там, в Сяньяне, записями занималась специально созданная для этой цели коллегия. Янмин бегло перечислял особенности каждого сеанса и подробно рассказывал, кто из городской знати пожелал гадать на костях. Иногда он отрывался от своих записей и принимался мечтать о будущем. Собственное дело — сеансы гадания и школа магии в Кантоне — приносило теперь доход вдвое, втрое больше обыкновенного — он приобрел себе каменный дом и землю — самую лучшую, самую плодородную землю в городе, арендовал небольшую чайную плантацию в окрестностях Кантона — и наладил поставку «душистого каперса» в холодную, ветреную Маньчжурию. Его имя было известно самому Императору — давно, еще в то время, когда не вышли из моды публичные казни«слуг демонов» — колдунов и магов, мешающих праведным людям достичь бессмертия — Шихуанди собственноручно приезжал в Кантон, чтобы присутствовать на одной из таких казней. Тогда-то наместник Кантона — густобровый красавец Фу Хей — и представил Императору гадальщика на костях Янмина.
Во время церемонии Янмин пристально смотрел в худое, настороженное, почти женское лицо Повелителя. Это было скандальной выходкой — даже ребенку известно, что законы Поднебесной запрещают смертному человеку смотреть в лицо Наместника Богов — но Янмин все равно смотрел и был почему-то уверен, что его ждет неминуемая смерть вместе с теми нечестивцами, что ожидали казни в покосившейся каменной будке с зарешеченными окнами. Шихуанди же казался неподвижным; нижний край его ишана с вышитым тянь-хэ — птицей, приносящей детей — слегка колыхался от сильного ветра. Он не ожил и не изменился в лице, когда из будки вывели осужденных — трех мужчин с одинаковыми темными лицами и в одинаковых арестантских рубахах. Янмин изумился, увидев среди них своего постаревшего отца, удивился и обрадовался, ибо понял, что на этот раз останется жив: молния никогда не попадает дважды в одно и то же дерево.
Во время чтения приговора Янмин не сводил глаз с бесстрастного отцовского лица — а что, если тот узнает в знатном господине пропавшего сына и надумает просить о помощи? Но отец не смотрел на публику — он, как и его товарищи по несчастью, не сводил глаз со своих босых потрескавшихся ног. Все трое были осуждены по доносу. Чтобы не утомлять Императора, церемонию сократили почти вдвое. С первыми двумя все прошло гладко, и лишь когда голова Янминова отца покатилась на помост, кровь тоненькой струйкой брызнула в лицо Янмина. Он задрожал, боясь пошевелиться, не смея вытереть лицо в присутствии Императора, но Шихуанди сам милостиво предложил пострадавшему свой платок — перед тем, как подняться и отправиться прочь. Все три отрубленные головы были помещены в «хранилище голов» на Арестантской площади -
Янмин несколько раз подходил к хранилищу и молча смотрел на голову отца. Кожа быстро сошла с нее — так под первым же лучом солнца сходит с лужи намерзший за ночь ледок. Сын «земляного червя» смотрел на эту злосчастную голову неотрывно, с жадностью обиженного наследника. Когда-то отец пытался учить Янмина своему ремеслу, называл неучем и трусом. Теперь же от его отца остались лишь две коричневые капли на императорском платке, хранившемся в самом большом из семи залов его кантонского дома…
И вот теперь, получив приказ немедленно прибыть к императорскому двору, Янмин задумался. При этом никак нельзя сказать, что его думы были безоблачными. Ехать в Сяньян — какого, спрашивается, черта? Что он забыл в Сяньяне? И что опять-таки означает вся эта таинственность — Фу Хей, передавая ему волю Императора, сказал всего лишь одно слово — «армия». Фу Хей сказал слово «армия», и, будь Янмин моложе на десять зим, то наверняка подумал бы, что Повелитель затевает новую войну и собирает мастеров в «деле молчания», чтобы узнать об ее исходе. Но он уже стар — и он умеет глядеть сквозь воду, ветер, запертые двери. Вся эта возня с армией давно была ему не по нутру: сначала поднимали налоги, потому что требовались деньги на подготовку солдат, затем ввели налог на экипировку, после начали драть три кожи с владельцев крупных домов — обученных и экипированных бездельников требовалось кормить, а денег в казне не было.
Поговаривали, что там, в Сяньяне, записями занималась специально созданная для этой цели коллегия. Янмин бегло перечислял особенности каждого сеанса и подробно рассказывал, кто из городской знати пожелал гадать на костях. Иногда он отрывался от своих записей и принимался мечтать о будущем. Собственное дело — сеансы гадания и школа магии в Кантоне — приносило теперь доход вдвое, втрое больше обыкновенного — он приобрел себе каменный дом и землю — самую лучшую, самую плодородную землю в городе, арендовал небольшую чайную плантацию в окрестностях Кантона — и наладил поставку «душистого каперса» в холодную, ветреную Маньчжурию. Его имя было известно самому Императору — давно, еще в то время, когда не вышли из моды публичные казни«слуг демонов» — колдунов и магов, мешающих праведным людям достичь бессмертия — Шихуанди собственноручно приезжал в Кантон, чтобы присутствовать на одной из таких казней. Тогда-то наместник Кантона — густобровый красавец Фу Хей — и представил Императору гадальщика на костях Янмина.
Во время церемонии Янмин пристально смотрел в худое, настороженное, почти женское лицо Повелителя. Это было скандальной выходкой — даже ребенку известно, что законы Поднебесной запрещают смертному человеку смотреть в лицо Наместника Богов — но Янмин все равно смотрел и был почему-то уверен, что его ждет неминуемая смерть вместе с теми нечестивцами, что ожидали казни в покосившейся каменной будке с зарешеченными окнами. Шихуанди же казался неподвижным; нижний край его ишана с вышитым тянь-хэ — птицей, приносящей детей — слегка колыхался от сильного ветра. Он не ожил и не изменился в лице, когда из будки вывели осужденных — трех мужчин с одинаковыми темными лицами и в одинаковых арестантских рубахах. Янмин изумился, увидев среди них своего постаревшего отца, удивился и обрадовался, ибо понял, что на этот раз останется жив: молния никогда не попадает дважды в одно и то же дерево.
Во время чтения приговора Янмин не сводил глаз с бесстрастного отцовского лица — а что, если тот узнает в знатном господине пропавшего сына и надумает просить о помощи? Но отец не смотрел на публику — он, как и его товарищи по несчастью, не сводил глаз со своих босых потрескавшихся ног. Все трое были осуждены по доносу. Чтобы не утомлять Императора, церемонию сократили почти вдвое. С первыми двумя все прошло гладко, и лишь когда голова Янминова отца покатилась на помост, кровь тоненькой струйкой брызнула в лицо Янмина. Он задрожал, боясь пошевелиться, не смея вытереть лицо в присутствии Императора, но Шихуанди сам милостиво предложил пострадавшему свой платок — перед тем, как подняться и отправиться прочь. Все три отрубленные головы были помещены в «хранилище голов» на Арестантской площади -
Янмин несколько раз подходил к хранилищу и молча смотрел на голову отца. Кожа быстро сошла с нее — так под первым же лучом солнца сходит с лужи намерзший за ночь ледок. Сын «земляного червя» смотрел на эту злосчастную голову неотрывно, с жадностью обиженного наследника. Когда-то отец пытался учить Янмина своему ремеслу, называл неучем и трусом. Теперь же от его отца остались лишь две коричневые капли на императорском платке, хранившемся в самом большом из семи залов его кантонского дома…
И вот теперь, получив приказ немедленно прибыть к императорскому двору, Янмин задумался. При этом никак нельзя сказать, что его думы были безоблачными. Ехать в Сяньян — какого, спрашивается, черта? Что он забыл в Сяньяне? И что опять-таки означает вся эта таинственность — Фу Хей, передавая ему волю Императора, сказал всего лишь одно слово — «армия». Фу Хей сказал слово «армия», и, будь Янмин моложе на десять зим, то наверняка подумал бы, что Повелитель затевает новую войну и собирает мастеров в «деле молчания», чтобы узнать об ее исходе. Но он уже стар — и он умеет глядеть сквозь воду, ветер, запертые двери. Вся эта возня с армией давно была ему не по нутру: сначала поднимали налоги, потому что требовались деньги на подготовку солдат, затем ввели налог на экипировку, после начали драть три кожи с владельцев крупных домов — обученных и экипированных бездельников требовалось кормить, а денег в казне не было.
Страница 41 из 118
